Передо мной стоял Шарль-Морис де Талейран-Перигор.

Ошибиться я вряд ли мог: эту физиономию когда-то пришлось изучить внимательнее, чем портреты большинства российских государей, причем по работе, без внезапной любви к французской дипломатии.

По сравнению с парадными портретами Талейран оказался ниже ростом и заметно тяжелее двигался. Он берег одну ногу, отчего при ходьбе слегка отводил корпус в сторону. Хороший темный сюртук сидел как влитой, белый платок был завязан просто. На вид он был староват, зато профиль, тяжелые веки и характерный нос художники передавали довольно точно.

Удостоив меня мимолетного взгляда, Талейран обратился к офицеру. Ватель дожидался окончания формальностей рядом.

Судя по всему, по этим бумагам князь действительно имел право находиться здесь. Офицер сверил подпись, уточнил время визита и предупредил, что караул останется в коридоре. Тайные ключи, подкупленные часовые и прочая романная ерунда никому не понадобились. Кто-то достаточно влиятельный распорядился пропустить этого человека к пленнику, а военным осталось только исполнить написанное.

Распоряжение едва ли исходило от Наполеона. Если император сам прислал ко мне Талейрана, я окончательно перестал понимать происходящее.

Дождавшись, пока офицер закончит, Ватель сообщил, что вернется к исходу разрешенного времени. Талейран вошел в камеру, и караульные заперли за ним дверь. Разглядывая гостя, я вспоминал бриллианты.

За несколько лет до моей смерти, после которой мне неожиданно досталась вторая жизнь, один московский владелец принес на экспертизу старое украшение. Хорошая французская работа конца восемнадцатого века: бриллианты, серебро поверх золота, несколько позднейших переделок. Семейная история ценилась хозяевами. Они уверяли, что украшение принадлежало Екатерине Верле и что именно его она увезла во время бегства из революционной Франции в Англию.

Подобные легенды я всегда любил проверять, особенно когда это прибавляло сумму аукционной цены.

С датировкой все сходилось, с историей владелицы дело обстояло хуже. Пришлось выяснять, когда Верле действительно уехала в Лондон, что случилось с ее парижским имуществом, какие драгоценности упоминались позднее и откуда семейство нынешних владельцев могло получить эту вещь. Заодно я пересмотрел портреты самой Екатерины, ее окружения и будущего мужа — Талейрана.

За несколько недель его физиономия успела основательно мне надоесть: молодой епископ, дипломат, министр, князь, парадные холсты, гравюры, карикатуры. Искал я совсем другое, однако натыкался на него постоянно. Красивую семейную историю подтвердить так и не удалось. Украшение осталось прекрасной французской работой, а вот его связь с супругой Талейрана верили только сами владельцы.

Зато теперь нашлась польза даже от нескольких часов, когда-то впустую проведенных перед монитором: передо мной сидел именно он.

Талейран устроился на табурете, заменявшем в камере всю гостиную мебель, и положил трость возле ноги. Гость некоторое время молча меня разглядывал.

— Вы меня узнали, — произнес он наконец.

Он констатировал очевидное. Притворяться дальше смысла я не видел.

— Ваше лицо мне знакомо.

— Любопытно. Мы прежде не встречались.

— Нет, но думаю, что у вас хороший портретист.

Ответ он принял. Вероятно, решил, что гравюра нашлась у Александра или Жозефины, меня такое объяснение вполне устраивало.

Пока гость снимал перчатки, я собирал в памяти все остальное, и с этим дела обстояли хуже. Историю Талейрана я специально не изучал, поэтому знал лишь основное: епископ во время революции, затем дипломат и министр у Наполеона, князь Беневентский. С императором он рассорился задолго до его падения, участвовал в каких-то тайных переговорах и вообще обладал редким талантом примыкать к победителю в самое выгодное время.

Самое важное относилось уже к событиям 1814 года. Когда союзники войдут в Париж, Талейран окажется рядом с Александром. Точную степень этой близости я забыл. Кажется, русский император часто бывал в его доме, возможно, даже останавливался там. Зато хорошо помнил остальное: Талейран участвовал в переходе власти, имел отношение к Сенату и возвращению Бурбонов. Наполеон исчезнет, французские правительства еще несколько раз сменятся, а этот господин снова окажется среди тех, кто решает дальнейшую судьбу страны. Вот такой проныра, однако.

Когда-то подробности интересовали меня примерно так же, как генеалогия владельца бриллиантовой застежки, поэтому я их просмотрел и забыл. Зато общий вывод помнил: Талейран умел оставаться на плаву при любом режиме.

Сейчас он явился зачем-то ко мне. Союзники находились еще далеко от Парижа, хотя какой-то отчаянный русский авангард уже забрался на французскую территорию. Наполеон был жив, сидел в Тюильри и несколько дней назад едва не застрелил меня собственноручно. Человек, которому в знакомой мне истории предстояло встретить победившего Александра, почему-то добился разрешения посетить русского пленника.

Сложив перчатки на колене, Талейран осмотрел комнату. Тюремная обстановка его, похоже, нисколько не смущала. Человек, переживший революцию, Директорию и Наполеона, наверняка видел помещения и похуже.

— Вы ожидали другого посетителя? — спросил он.

— В моем положении мне трудно составлять расписание.

Ага, я и ёрничать могу. Не нравится мне этот хлыщ.

— Справедливо.

На этом с любезностями мы покончили, чему я даже обрадовался. Соревноваться с Талейраном в остроумии желания не возникало. Судя по биографии, он занимался этим профессионально еще тогда, когда мои предки выясняли отношения с соседями через забор.

Прислушавшись к шагам караульного в коридоре, князь снова перевел взгляд на меня.

Я подумал о Вателе. Он привез Талейрана по документам, которые офицер принял как настоящие. Возможно, Ватель знал больше, или всего лишь сопровождал человека с официальным допуском из одного из парижских кабинетов.

Важно все же то, что ради этой встречи Талейран потратил время и влияние, хотя по личному приказу Наполеона место моего заключения скрывали даже от Жозефины. Так стараются ради чего-то достаточно ценного.

Так, Толя, значит сейчас будет либо ультиматум, либо ожесточенная торговля.

Поправив сюртук, я удобнее устроился на краю кровати. Впервые после разговора с Наполеоном дальнейшее развитие событий вызывало любопытство. Пока Талейран молча сидел напротив, я пытался понять, зачем ему понадобился Саламандра.

Князь умел долго молчать, иначе эту паузу и не объяснить. При этом, первым начинать разговор я тоже не собирался: он добился разрешения попасть сюда, так что объясняться следовало ему.

Наконец Талейран поинтересовался, понимаю ли я нынешнее положение Франции.

Я пожал плечами и выдавил:

— Свежими сведениями меня здесь не балуют.

Шутку он не оценил, но соизволил поделится информацией. Русские передовые части появились на территории империи, Австрия присоединилась к противникам Наполеона, Пруссия — тоже. Германские дворы начали внимательно слушать предложения Александра и Меттерниха.

Талейран перечислял обстоятельства с деловитостью человека, который намерен прожить еще несколько лет.

— Император способен поправиться и снова появиться при армии, — закончил он. — Русские могут потерпеть поражение. Австрийцы умеют менять решения, когда видят для себя выгоду. Я вовсе не считаю исход войны предрешенным. Достаточно того, что теперь возможен иной исход, еще год назад почти невероятный.

Вот это походило на настоящего Талейрана. Переходить на сторону победителей после победы он не собирался. Князь готовился заранее, сохраняя возможность объяснить Наполеону в случае его успеха, что никакого предательства не совершал. Хорошо обладать послезнанием.

Но как в эти расчеты попал я, пока оставалось непонятно, и Талейран сам перешел к делу. Устройство моих ружей, рецепты сплавов и чертежи мастерских его не интересовали:, видимо, французские инженеры уже получили достаточно образцов для самостоятельной работы. Причина визита была другой.

— Вас собираются держать здесь, пока император не получит нужных ответов. После этого ваша ценность в его глазах заметно изменится. Генерал Толстой находится в несколько лучшем положении, хотя его свобода также зависит от распоряжений сверху. Я могу вывести из-под надзора вас обоих.

Шах и мат, Толя. Не ожидал? Да уж…

Теперь я вслушивался в каждое слово. Красивой картины ночного побега Талейран рисовать не стал. Французские власти сами переводили важных пленных из одного места в другое: чиновники оформляли приказ, офицер караула принимал его, затем заключенного передавали конвою. Правильно составленное распоряжение часовой исполнял, не посылая курьера в Тюильри уточнять настроение Наполеона.

Своих помощников князь не назвал, сообщив только, что нужные люди у него есть и один действительный перевод можно устроить уже сейчас. Второго пленника придется провести отдельно, через другое ведомство и в другое время.

— Толстого тоже? — спросил я.

— В первую очередь потому, что иначе вы мне не поверите.

Разумно. Смотри-ка изучил меня, хитрец. Предложи он свободу мне одному, оставив Федора Ивановича в руках Наполеона, разговор о дальнейших услугах сразу бы закончился. К тому же русский генерал был полезен ему ничуть не меньше.

Выводить нас собирались порознь, желательно в разные дни. Два русских пленника, исчезнувших при перевозке одним конвоем, сразу привлекли бы внимание полиции. Первый должен был уйти по обычному распоряжению военных властей, второй — позднее и по другим бумагам. Встретиться предстояло в Париже, в месте, которое Талейран предусмотрительно отказался называть.

Самое неприятное заключалось в сходстве его предложения с нашим планом, обсужденным еще в Мальмезоне. При вывозе на запад прорываться через фронт навстречу русским было бы глупостью, разумнее вернуться в Париж, затеряться среди двухсот тысяч жителей и дождаться возможности связаться со своими. Мы лишь не знали, как попасть обратно, а Талейран предлагал воспользоваться помощью самих французов.

Я покосился на дверь. Несколько минут назад офицер совершенно спокойно принял бумаги князя, значит, хотя бы эта часть его возможностей существовала в действительности.

— Что вы хотите за это?

Талейран ответил, явно отточив формулировки заранее: ради этой части разговора он сюда и приехал.

С Александром он уже был знаком. Кажется, еще в Эрфурте князь умудрился тайно разговаривать с русским Государем за спиной Наполеона, поэтому в представлении друг другу они не нуждались.

Талейрану требовалась услуга иного рода. Добравшись до своих, я должен был лично рассказать Александру, кто организовал мой выход и освобождение Толстого. Особое значение имело время: русский Государь должен узнать об этом прежде, чем исход войны станет очевиден всей Франции.

Кроме того, Талейран собирался заранее подготовить письмо для Александра. Если вместе со мной к русским прибудет его доверенный человек, от меня потребуется подтвердить полномочия посланца и убедить Государя принять его немедленно.

Талейран назначил хитрую цену. Добыть ему должность, сохранить имущество или уговорить Александра вернуть Бурбонов он не просил — обещать подобное я все равно не мог. Князь покупал возможность первым сказать русскому Государю, что начал помогать еще при Наполеоне в Тюильри, воюющей французской армии и вполне реальной угрозе лишиться головы. Ушлый тип добивался благодатной почвы для своей дальнейшей карьеры.

Но ведь Толстой годился для этого даже лучше меня. Но подтвердив одну историю вдвоем, мы превращали красивое письмо в свидетельство двух живых людей.

Хитро, ничего не скажешь.

В прежней истории этот человек и так оказался рядом с русским императором в самый удобный момент, а теперь хотел прийти туда заранее подготовленным.

— А если Наполеон победит? — спросил я.

— Тогда вы останетесь человеком, которого французские власти потеряли при переводе. Я — человеком, который никогда с вами не встречался.

На этом он закончил, и честно говоря, формулировка мне даже понравилась. Общая борьба и судьбы Европы — чушь. Главное, что в случае падения Наполеона князь предъявит Александру оказанную услугу, в случае его успеха — уничтожит следы и продолжит жить дальше.

В этом плане меня беспокоило многое: каким способом вытащат Толстого, насколько быстро полиция обнаружит подмену, где нас спрячут.

Требовать немедленного ответа князь не стал. Он предупредил, что порядок охраны Толстого может измениться в любой день, и дал мне несколько минут на размышление.

Вернувшись к своим, я расскажу гГосударю, кто устроил побег, передам письмо и помогу доверенному человеку князя добраться до него раньше остальных желающих договориться с победителями.

Однако чем такой разговор заинтересует Александра? Похоже, именно этого вопроса Талейран и ждал. Устроившись удобнее, он впервые за весь визит заговорил о Париже.

За последние двадцать с лишним лет французы пережили короля, революцию, Конвент, Директорию, консулов и Империю. Многие высокопоставленные люди меняли должности вместе с режимами и прекрасно представляли, что после исчезновения правительства городу все равно придется получать хлеб, собирать налоги, открывать суды и выплачивать жалованье.

Таких людей Талейран знал лично. Имен он не называл, да я их все равно не запомнил бы: уверен, там несколько сенаторов, бывшие министры, крупные собственники, чиновники, служившие еще до Наполеона. Готового заговора пока не существовало.

— Если русские подойдут к столице, — сказал Талейран, — император Александр должен знать, с кем здесь можно разговаривать и кто способен отвечать не только за себя.

Теперь отмахнуться от предложения было трудно. Письмо недовольного французского вельможи Александр мог прочитать и отложить. Человек, способный привести за собой часть Сената и администрации, заслуживал совсем иного внимания.

О свержении Наполеона князь умолчал, как и о Бурбонах. Слишком долго он занимался политикой, чтобы произносить подобные вещи перед человеком, которого завтра могли допрашивать французские власти. Однако направление я уловил.

В прежней истории случилось примерно то же самое. Союзники вошли в Париж, Александр оказался рядом с Талейраном, Сенат отвернулся от Наполеона, а спустя некоторое время во Франции появились Бурбоны. Я читал об этом между описаниями имущества его жены и старыми каталогами, поэтому даты и последовательность давно забыл. Одно сохранилось точно: Талейран действительно сумел стать нужным человеком для победителей.

Я решился и объявил:

— Сначала Толстой.

Талейран посмотрел на меня приподняв бровь, и во избежание разных толкований я объяснил условие. Пока Федор Иванович остается под французским надзором, я никуда не еду. Подтверждение потребуется от него самого: вещь или несколько слов, смысл которых известен лишь нам. После недолгого размышления князь согласился.

— Тогда договоримся так. Я получаю знак от Толстого и убеждаюсь, что он вышел из-под охраны. После этого можете выводить меня.

Спорить князь не стал, хотя такой порядок явно усложнял его работу, и это убедило меня.

Свою часть сделки я тоже обозначил сразу. Письмо Александру передам лично, назову имя человека, который нас освободил, и время, когда это произошло. Доверенного посланца Талейрана попрошу принять при первой возможности, но только попрошу, саму встречу не гарантирую.

Талейрану хватало и меньшего:

— Мне достаточно, чтобы император услышал предложение, — сказал он. — Все остальное я объясню сам.

Такие условия меня устраивали, и оставалось выбрать подтверждение от Толстого.

От меня требовалось подчиняться конвою, ехать и не задавать вопросов. Даже при преждевременной остановке следовало сидеть и ждать. Человек Талейрана назовет ответ Толстого; лишь тогда можно считать, что побег начался. При отсутствии ответа или подозрении что ответ не его, сделка отменяется.

Такой порядок мне понравился. Отдельно я спросил про Вателя.

— После самого Наполеона он представляет главную трудность, — ответил Талейран.

Именно поэтому Вателя никто не собирался подкупать, отвлекать глупой запиской или убеждать поддельным распоряжением. Пока французские власти исполняют настоящий приказ, причин вмешиваться у него не возникнет.

Я повторил свое условие: сначала Толстой, его ответ, затем все остальное, о чем мы договорились относительно Александра.

Талейран встал, взял трость и поправил перчатки. За дверью уже ждал офицер, до конца разрешенного времени оставалось несколько минут. Перед самым выходом князь задержался.

— Есть обстоятельство, которое вам лучше узнать сейчас.

Я приготовился к неприятности. Сегодня утром французские власти сами подписали распоряжение о переводе Толстого. Федора Ивановича должны были вывезти завтра.

Талейран хмыкнул, обозначая насколько вовремя он появился.