На следующий день я не остыл. Утром явился управляющий. После дежурного поклона он поставил передо мной футляр и сообщил, что у браслета заедает застежка. Пальцы по привычке уже потянулись к бархату, однако стоило вспомнить вчерашний разговор и ладонь вместо футляра схватила угол стола.

— Несите обратно. Не стану браться.

Управляющий аж рот приоткрыл. Похоже, решил, что ослышался. Еще пару недель назад я сам выбивал себе любую работу, так что ему было с чего удивляться.

— Совсем не примете?

— Да.

Час спустя на пороге появился Ватель. Полицейский сел напротив, покосился на нераспечатанный футляр и взялся за главное:

— Что же это вы, Григорий? От заказов теперь воротите нос?

— Вашими молитвами. После моих работ ваши люди уж больно любопытными сделались. То инженеров пришлют, то дознавателей. Решил больше полицию своим ремеслом не смущать.

Ватель оценил мою желчь.

— Помилуйте, чем застежка браслета может угрожать Франции?

— Знаете, про все свои заказы я думал примерно то же самое.

— И долго намерены отдыхать?

Я пожал плечами.

— Пока французские власти не перестанут шарахаться от каждой ювелирной безделушки.

Ватель усмехнулся, пообещал передать мой ответ куда следует и откланялся. Силой гнуть проволоку меня никто не заставлял. Он унес браслет, а я остался без работы.

Поначалу безделье изматывало. За завтраком раза два хотелось все-таки посмотреть, что там приключилось с застежкой. Позже, проходя мимо мастерской, я едва не свернул туда по привычке, ноги сами понесли. Если несколько десятилетий начинать день с работы, одного упрямства мало. Руки требуют своего.

Спасаться пришлось в библиотеке.

До полудня я мучил старый фолиант, потом мерил шагами садовые дорожки и заодно успел мысленно переделать безвкусное кольцо на пальце одного из гостей. Ко второму дню даже втянулся: читал, гулял, перебрасывался в карты с заезжими визитерами. Кормили в Мальмезоне так, что впору забыть о плене и вообразить себя гостем у богатой родни. Жандармы у дверей и на дорожках, правда, возвращали память на место.

— Что-то давно вас не видно за верстаком, — заметила за ужином одна из дам.

— Решил поглядеть на Францию без лупы. В полный рост.

— И каковы открытия?

— Например, опасных русских пленных у вас кормят лучше, чем они того заслуживают.

Она рассмеялась. Даже Ватель, сидевший поодаль, улыбнулся.

После нашей размолвки Жозефина держалась со мной подчеркнуто нейтрально. О «Саде» больше не говаривала. Время от времени она надолго задерживала на мне взгляд; оба мы в тот день хватили через край, только первым отступать мне мешала гордость, будь она неладна.

Через несколько дней в поместье устроили прием. Среди гостей мелькнуло знакомое лицо — Толстой.

Я отыскал его в другом конце гостиной. Стоял себе с бокалом, мирно беседовал с каким-то штабным офицером. Заметил меня — и в глазах черти засплясали.

Сошлись на середине залы, сгребли друг друга в охапку, потом крепко пожали руки. Толстой первым делом устроил осмотр: зыркнул в лицо, ощупал взглядом плечо.

— Что, брат, опять тебя по частям собирать?

— Обойдешься. Уже залатали.

— Ладони покажи.

— Ты теперь генерал или коновал?

— Показывай, говорю!

Я подчинился. Он придирчиво осмотрел пальцы, велел сжать кулаки и только после этого успокоился.

— Шевелятся?

— Половчее твоих будут.

— Ну и ладно.

До его появления я носил светскую физиономию. Рядом со своим наконец отпустило, тут вспомнился новый чин Толстого, и я вытянулся.

— Ваше превосходительство, нижайше прошу простить прежнее панибратство.

Толстой прыснул.

— Удружил Государь, ничего не скажешь! Брали в плен полковника, выкупать теперь генерал-майора. Подорожал я.

— Содержание хоть прибавили?

— Кормят, — он покосился на стол, — по старому.

Хохотали долго. Через пять минут уже как прежде болтали, когда каждое слово не приходится взвешивать и вокруг свои.

Позже удалось перебраться в боковую комнатку. Визит был официальный, сопровождавший Толстого офицер остался за дверью, так что шептаться по углам нужды не было. Что интересно, и моего соглядатая не было. Расслабились французы, мышей не ловят. Нам принесли вина, хлеба и холодного мяса.

Толстой разлил по бокалам.

— Ну, выкладывай. Как ты тут?

Я рассказал про Жозефину, три эскиза и затею с Мальмезонским садом. Услышав, что инструмент я теперь вовсе отложил, Толстой даже жевать перестал.

— Сам решил?

— Представь себе.

Он покосился на мои пальцы: те как раз сами выстукивали по столу мелкую дробь.

— Ломает что ль?

— Перетерплю.

— Брешешь.

Спорить смысла не было. За столько лет он изучил меня и знал как облупленного. Пришлось объяснять и про толпу мастеров, которых пришлось бы привлекать, и про месяцы работы, и про то, что показывать французам все свои приемы мне совершенно не улыбается.

— А с императрицей из-за чего сцепились?

— Весну помянула. Мол, к ней все и закончим.

— А ты?

— Ответил, что к весне здесь разве пыль моя останется. Ну, примерно так.

Толстой приложился к вину.

— Тогда понятно. Характер у тебя — не приведи Господь.

— У нее тоже сахаром не посыпан.

На том и закончили. Переубеждать меня он не стал. Жозефину защищать тоже не полез.

Зато про наших я расспрашивал долго. Толстой сыпал фамилиями: кто в героях ходит, кто валяется в лазарете, кто с начальством разругался в пух и прах, кто тянет за двоих и кроет всех таким матом, что стены краснеют. Одну историю он расписал настолько смачно, что наш хохот выманил офицера сопровождения. Тот заглянул проверить, целы ли мы.

Потом вспомнили тех, о ком давно не было вестей.

Разговор сам стих, мы просто пили.

За окном густели сумерки. Из гостиной доносились голоса французов, шарканье слуг, стук карт по столу. Здесь же звучала русская речь.

— Знаешь, Григорий, чего мне тут больше всего не хватает? — спросил Толстой, рассматривая дно бокала.

— Неужто черного хлеба?

— Людей. Своих. Которым ничего разжевывать не надо.

Я поднял бокал.

— За это и выпьем, Ваше превосходительство.

— Еще раз так назовешь — в лоб дам. И пить будешь один.

Разумеется, минут через пятнадцать его превосходительство пришлось помянуть снова.

Под конец вечера Толстой собрался уезжать, у дверей он крепко сжал мою ладонь.

— Смотри мне, не приживись тут.

— Счаз. Не дождутся.

После нескольких часов родной речи французский говор раздражал особенно сильно.

На следующее утро управляющий словно ничего не заметил и снова принес очередной футляр. Я глянул на него, вспомнил вчерашний вечер и вернул вещь даже не коснувшись ее.

— Передайте мои извинения. Заказов по-прежнему не принимаю.

Объясняться уже не хотелось.

Через пару дней за мной прислали: Жозефина желала видеть меня в гостиной сразу после завтрака.

Оставленный у нее рисунок «Сада Мальмезона» все это время сидел занозой. Работать я себе запретил, вот только голова запрета не признала. Стоило закрыть глаза, и я уже двигал ветви: эту убрать, бутон опустить чуть ниже, здесь оставить больше пустоты. Для человека, который с таким шумом отказался от заказа, я уделял ему неприлично много внимания.

К Жозефине я шел настороженный. Если снова заговорит о весне, то ничего нового не услышит.

В гостиной обнаружилось сразу несколько гостей. Первым бросился в глаза мужчина лет тридцати с небольшим — щегольски одетый, держался он с уверенностью. Рядом сидел пожилой священник. Перед ним, на куске темного бархата, лежал крупный бесцветный кристалл.

После недавних бесед с дознавателями вид священника рядом с минералом мне почему-то совсем не понравился.

Жозефина кивнула в сторону первого гостя.

— Месье Франсуа-Реньо Нито. Полагаю, его работу вы уже видели на мне. Те самые бриллиантовые колосья.

Фамилия была знакомой. Я посмотрел на молодого француза внимательнее. В моем времени имя Нито жило в толстых каталогах и искусствоведческих трудах: ювелир Наполеона, создатель знаменитых парюр для обеих его жен. Те самые колосья я когда-то рассматривал на крупных снимках, разбираясь, как посажены камни. И вот человек, чьи работы через два века будут лежать за музейным стеклом, стоит передо мной и выглядит гораздо моложе, чем рисовало воображение.

Мы обменялись поклонами.

— Аббат Рене-Жюст Аюи, профессор минералогии из Музея естественной истории, — продолжила Жозефина.

Тут уже пришлось следить за лицом.

Фамилия Аюи всплыла прямиком со страниц учебников по кристаллографии: плоскости, углы, строение кристаллов. В двадцать первом веке его называли одним из основателей этой науки. А передо мной сидел сухонький старичок в сутане и с въедливостью разглядывал камень.

— Ваше Величество, — сказал я, устраиваясь в кресле, — теперь мне вдвойне любопытно, чем заслужил такую честь.

— Господа пожелали познакомиться с вами. Я решила, что отказывать за вас будет невежливо.

После нашей последней ссоры шпилька вышла изящная.

Нито сразу перешел к делу:

— Ее Величество показала мне ваш набросок, который остался здесь несколько дней назад.

На столе рядом с Жозефиной лежал тот самый лист с овальным основанием и едва намеченными ветвями.

— Там пока одна первая мысль, — сказал я. — Мы едва начали.

— Потому и интересно. — С моего кивка Нито взял рисунок. — Какого размера вы хотите сделать всю вещь? Ветви будут полыми?

Вопрос прозвучал настолько по делу, что придворный щеголь будто исчез. Передо мной сидел ювелир.

— Крупные — обязательно. Иначе получится неподъемная глыба.

— Где соедините?

— В развилках. Где удастся спрятать.

Он еще раз пробежал глазами по рисунку.

— Значит, собирать будете частями?

— Теоретически — да.

— Тогда заранее решите, что за чем ставить. Закрепите одну ветку раньше времени, и к соседнему листу потом рукой не подлезете.

Я невольно усмехнулся. Нито заметил улыбку, вернул лист Жозефине и кивнул на другие эскизы.

— Ее Величество говорила, что у вас есть еще три рисунка.

Я посмотрел на Жозефину. Она мило улыбнулась. Эх, Толя, никогда ты не поймешь эти создания.

Я подвинул листик с «Жемчужной вуалью». В конце концов, один эскиз меня не разорит: никаких ремесленных секретов там нет, один замысел.

Нито долго рассматривал рисунок, потом коснулся пальцем бокового крепления.

— Здесь металл соединяется с платьем?

— Да.

— Поэтому жемчуг к плечам мельче? Чтобы края были легче?

— В том числе. Дайте по краям лишний вес, и нижние нити при ходьбе начнут тянуть все ожерелье вниз.

Он прищурился, еще раз разглядывая пропорции.

— А для другой женщины придется все переделывать.

— Конечно.

— Любопытно. Обычно платье подгоняют под гарнитур. У вас гарнитур подстроен под платье.

Я промолчал. Попал ведь, зараза. За пять минут вытащил самую суть. Жозефина следила за нами с явным удовольствием и пока не вмешивалась.

Аббат Аюи, до сих пор молчавший, придвинул кристалл ближе.

— Мне рассказали еще об одной вашей особенности.

— У меня их, смотрю, накопилось с избытком.

Аюи улыбнулся.

— Говорят, перед работой вы очень долго изучаете камень. Иногда отказываетесь от огранки, которую другой мастер выбрал бы сразу.

Я посмотрел на Нито. Вот это поворот. Ему-то кто такие вещи рассказывал.

— И откуда такие подробности?

— Видел одну вещь после вашей реставрации. Потом поговорил с мастером, который помогал разбирать старую оправу.

Вполне убедительно. Аюи бережно взял кристалл и протянул мне. На первый взгляд — обычный прозрачный камень приличного веса. Руки сами потянулись. Я поднес его к окну, поймал естественный свет, медленно повертел. Внутри виднелись мелкие включения. У одного края тянулась едва заметная линия. Возле такой я бы не махал лишний раз резцом.

Вернув камень, я откинулся в кресле.

— И что скажете? — спросил Аюи.

— Пока ничего особенного. Камень как камень.

Нито усмехнулся. Аббат продолжал ждать.

Ясно. Пустой болтовней этих двоих не отделаешься. Аюи о минералах знал столько, что кормить его байками про мастерское чутье было бы просто стыдно.

— Вот это место я бы не трогал. — Я указал на слабую линию. — И с этой стороны шел бы осторожно.

Аюи тут же наклонился ближе.

— Из-за включения?

— Оно тоже мешает.

Он взял кристалл ровно так, как секунду назад держал его я.

— Из-за того, как рос камень?

Вот теперь разговор становился интереснее.

Нито подался к столу. Аюи поворачивал кристалл в пальцах, то поднося к свету, то опуская. Я следил за ними и все сильнее злился на себя.

Последние дни от верстака бегал словно от заразы. И вот сижу без инструментов. Слишком давно мне не попадались люди, с которыми можно говорить о камне без скучной светской чепухи.

Аюи снова осмотрел ту природную грань, на которую я указал.

— И все же, месье Саламандра, спрошу прямо. Вы заранее знаете, как лучше раскрыть камень. Почему так?