Под налитым злостью взглядом Наполеона офицер едва заметно переминался с ноги на ногу. Вытянувшись, штабной без лишних слов доложил что передовые русские полки пересекли границу. Следом за казаками и егерями шла конная артиллерия, основные колонны пока держались восточнее. Французский заслон благоразумно уклонился от встречного боя и спешно оттягивался к главным силам. С соседнего участка сведения уже подтвердили, хотя в численности наступающих дозорные все еще путались.

Наполеон оборвал доклад коротким взмахом руки:

— Дорогу на запад они перерезать успели?

— Никак нет, сир. На момент отправки депеши тракт был свободен.

Контроль над дорогами заботил его сильнее генеральских фамилий и количества казачьих сотен. Подозвав второго адъютанта, Бонапарт велел перепроверить расположение корпусов на соседних направлениях и передать в штаб приказ. Пока русские прощупывали почву авангардами, французам нужно сохранить костяк армии и определить направление главного удара. Прибывшему офицеру император приказал остаться во дворце и лично приносить каждую свежую бумагу, невзирая на время и присутствие посторонних.

В паре шагов от стола железные браслеты давили на запястья. Трость у меня отобрали. Пять минут назад Бонапарт всерьез примерялся всадить мне пулю в лоб посреди этого роскошного кабинета, а сейчас водил пальцем по расстеленной карте, требовал сводки и отрывисто сыпал приказами. При известии о пересечении границы он отложил расправу, ведь русские солдаты уже вступили на французскую землю.

Лишь раз, слушая пояснения офицера, Наполеон взглянул на металлическую пластину у края стола. Я сразу вспомнил строки, которые с ювелирной точностью вырезал штихелем — слова о тяжелой дороге назад. Тогда Великая армия только готовилась перешагнуть Неман и казалась непобедимой махиной. Сегодня русские разъезды хозяйничали во французском департаменте.

Закончив, вестник поспешно вышел, а адъютант унес свернутые карты. Оставшись со мной наедине, Наполеон еще раз перечитал депешу и медленно поднял глаза.

Пистолет лежал на полированной столешнице, взведенный и недавно смазанный. Хватило бы секунды, чтобы нажать на спуск и покончить со мной. Однако Бонапарт произнес совсем другое:

— Выкладывайте все, что вам известно о дальнейшем. Без утайки.

Тон переменился разительно. Ненависть сохранилась, зато трезвый ум полководца уже сделал очевидный вывод: мертвого оракула к делу не пришьешь.

Мне нужно было несколько секунд, чтобы собраться с мыслями. Общую канву истории я помнил: переправа через реку, пожар Москвы, ледяной кошмар отступления, гибель полумиллионной армии, новая коалиция и финал в Париже. За минувшие годы мы собственными руками перепахали эту колею вдоль и поперек. Кутузов пережил отмеренный ему учебниками срок, сам Наполеон хлебнул русского плена, Бертье с Мюратом погибли при совершенно иных обстоятельствах, да и ранение Бонапарта никак не укладывалось в известную мне историю. В таком хаосе сыпать старыми датами я не мог.

— Все изменилось, когда русская армия перешла границу Французской империи, сир, — ответил я, с грустной улыбкой. — Сейчас события вильнули в сторону. Исход я знаю, однако сроки и решения людей вокруг изменились.

Наполеон слушал каждое слово.

— Хотите сказать, от ваших пророчеств больше нет толку? — прищурился он.

— Слепая вера в старые даты сейчас вас погубит. Любой уверенный прогноз может оказаться ошибочным.

На скулах императора обозначились желваки, благо спорить он не стал. Сцепив руки за спиной, Бонапарт прошел к окну, посмотрел на сырой парк под низкими облаками и вернулся к столу. Следующий вопрос он задал через силу; похоже, тот занимал его сильнее всех штабных донесений:

— Они дойдут до Парижа?

Из школьных учебников я прекрасно помнил, чем все закончилось в прежней истории. Полагаться на этот исход в переломанной реальности я не мог.

— К этому все идет, сир. Если ничего не измените, дойдут.

Наполеон подошел ближе и навис надо мной:

— Александр войдет в город?

— Скорее всего. Во главе коалиции.

На последних словах Бонапарт открыл рот. Опытному политику хватило пары фраз, чтобы уловить разницу между твердым знанием и моими догадками.

Опустившись в кресло, император положил ладонь возле донесения. Рядом тускло поблескивала пластина. Старое предупреждение лежало возле свежей армейской бумаги и Наполеон то и дело переводил взгляд с одного на другое.

После долгого молчания он спросил:

— А со мной что станет?

Вопрос, как понимаю, касался слов о потере короны.

— Ваше Величество, я сказал все, за что готов ручаться головой.

Бонапарт резко вскинул подбородок и несколько секунд смотрел на меня. Затем вновь пробежал глазами строки депеши и дернул шнур звонка.

Ватель появился на пороге, вероятно, все это время он ожидал поблизости. Он сразу подобрался. Распоряжения последовали одно за другим. Возвращение в Мальмезон запретить. Вателю лично поручалось перевести меня под строжайший караул и перекрыть любые контакты с графом Толстым, Жозефиной и русскими дипломатами. Место нового содержания надлежало держать в строгой тайне, а для хозяйки Мальмезона подготовить объяснение об экстренном военном вызове.

Секретарь слушал, не шевелясь.

— И последнее, — добавил Наполеон. — Никому с ним не разговаривать и допросов не чинить, пока я сам не велю. Мне еще понадобятся его мозги.

Дышать стало легче, сегодня меня оставят в живых. Расправа откладывалась. Русские полки вошли во Францию, и ювелир из другого века, предсказавший крах похода за Неман, снова понадобился Бонапарту.

Ватель взял меня за локоть, указывая на выход. Припадая на затекшую ногу, я дошел до дверей и оглянулся. Наполеон уже склонился над штабной картой.

До самого порога я ждал окрика или выстрела в спину. После взведенного в полуметре от лица курка тело заранее готовилось к худшему: плечи напряглись, затылок жгло ожиданием. Однако адъютант захлопнул за нами тяжелую дубовую дверь, а Ватель указал на служебную лестницу.

Он выглядел заметно пасмурнее, чем утром. В Мальмезоне он контролировал мои поездки, обустройство мастерской, визиты гостей и посты охраны. Порядок был ему понятен до последней мелочи. Теперь все изменилось. Ватель подчинился монаршей воле, хотя подобная военная чехарда явно стояла ему поперек горла.

— Обратно в Мальмезон дороги нет? — негромко спросил я, придерживая скованными руками полы сюртука.

На каждой ступени поврежденная нога отзывалась тупой болью.

— Никакой.

Больше мы не говорили. Вряд ли ему сообщат больше необходимого.

Перед спуском во внутренний двор нас завели в сырую каморку караульни, пропахшую трубочным табаком. За конторкой скучал чиновник в потертом мундире, рядом ожидали двое рослых жандармов. Сверив мое имя по предписанию, один из них обыскал карманы и разложил пожитки на столе. От обычной проверки нынешняя процедура отличалась описью имущества для передачи военному ведомству.

Чиновник занес в журнал кошелек, дорожные бумаги. Следом жандарм потянулся к потертому сафьяновому футляру, показался ободок кольца, и страж вопросительно посмотрел на Вателя.

Ватель посмотрел на меня и я попросил его оставить кольцо мне. Он брезгливо махнул рукой:

— Оставьте. Эта безделушка. Внесите в список дозволенного личного имущества.

У меня отлегло от сердца. Я надеялся, они не посчитают, что этим кольцом можно купить охрану. А оказалось Ватель не такая уж и сволочь. Получив футляр обратно, я опустил его во внутренний карман.

Кандалы остались на руках. Жандарм придирчиво дернул железные браслеты, проверяя замки, после чего чиновник посыпал запись песком, приложил печать и передал бумагу конвоиру. Никто не произнес лишнего слова и не обмолвился о конечном адресе.

Во дворе под моросящим дождем дожидалась тяжелая закрытая карета без гербов на дверцах. По бокам сидели двое конных, третий жандарм влез внутрь следом за мной, пахнув чесноком. Ватель устроился напротив. Деревянные щиты закрывали окна, и в тесном салоне царил душный полумрак.

Первые четверть часа я упрямо пытался восстановить маршрут по звукам. Кучер вывел карету из ворот Тюильри, заложил пару резких поворотов и погнал по гладкой брусчатке. С улиц доносились крики разносчиков, дребезжание водовозных бочек, ругань кучеров. За щитами шла обычная парижская жизнь, пока меня трясло в темноте. Вскоре я сбился. Плавный изгиб старинного переулка внутри закрытой кареты ощущался резким поворотом, а частые остановки могли означать караульный пост, скопление экипажей или затор из ломовых телег.

Бессмысленные расчеты пришлось бросить. Остались лишь факты: лошадей не меняли, по разбитому загородному тракту долго не ехали, большую часть пути колеса стучали по камню. Получалось, что меня прячут в самом Париже либо в ближайшем пригороде. Сведений набралось немного, зато пустых надежд я себе не оставлял.

Ватель всю дорогу сидел истуканом. Когда карета притормозила перед очередным перекрестком, я нарушил молчание:

— Что теперь скажут Жозефине? И графу Толстому?

Ватель нехотя ответил:

— То, что и велел император.

Да уж, а ведь накануне мы шепотом прикидывали пути отхода в Париж на случай побега. Теперь французы доставили меня в столицу своими руками, только пользы от этого не было ни на грош: граф не знал моего адреса, я сам сидел в кандалах, а жандарм напротив держал руку на эфесе.

Остаток пути прошел в тягостной тишине. В Мальмезоне я успел изучить повадки охраны и представлял границы дозволенного.

Ватель то и дело промокал лоб батистовым платком и бросал беспокойные взгляды на запертую дверцу. Обычно меня раздражало его холодное высокомерие, сегодня от былой спеси осталось немного.

Вскоре кучер ощутимо придержал лошадей. Снаружи окликнул часовой, затем протяжно заскрипели засовы и створки ворот. Колеса перевалили через высокий каменный порог, прогрохотали по мощеному двору и остановились.

Жандарм сразу подался к выходу. Караульный распахнул дверцу, внутрь ворвался холодный воздух, и Ватель первым ступил на брусчатку. Я выбрался следом, с трудом удерживая равновесие.

Толком разглядеть окружение не удалось. Передо мной высилась каменная громада с узкими бойницами вместо окон. Двор со всех сторон запирали серые стены, впереди чернела еще одна кованая решетка. Вывесок и опознавательных знаков нигде не было — обычная мрачная армейская цитадель. У крыльца дожидались двое солдат с ружьями наперевес.

Ватель передал бумаги офицеру в синем сюртуке и несколько минут вполголоса давал пояснения в стороне. Воспользовавшись паузой, я через ткань сюртука нащупал твердый край футляра.

Прочитав предписание, офицер оглядел мою одежду, руки и обувь, затем указал конвойным на вход.

Ватель обошелся без придворных любезностей. Только задержал на мне взгляд, словно сам не понимал, как я до сих пор дышу, после чего развернулся и зашагал к карете. Конвойные подтолкнули меня в спину. За нами закрыли тяжелую дверь, и дневной свет остался во дворе.

Сразу за входом меня принял новый конвой. Дальше началась путаная череда переходов. Мы взбирались по скользким винтовым лестницам, шагали по длинным коридорам, спускались под низкие кирпичные своды и останавливались у массивных кованых дверей, пока караульные возились с ключами. В узких окнах мелькали то каменные дворы-колодцы, то фасады казарменного вида.

Здание могло служить армейской гауптвахтой, тайным отделением префектуры или старинным монастырем, приспособленным властями под военные нужды. По толщине стен назначения все равно не угадаешь. За годы империи в Париже появились десятки тайных складов, казематов и ведомственных тюрем.

Здесь соблюдали строгий армейский порядок. Принимавший меня офицер педантично сверил опись, пересчитал мелочь, осмотрел и лишь тогда велел снять кандалы.

Замки раскрылись. Запястья сразу закололо, а на сдавленной коже проступили синяки. Освободившись от железа, я смог расправить плечи, хотя натертые суставы ныли при каждом движении.

В камере было сыро и холодно. Из обстановки имелись дощатый топчан с тощим соломенным тюфяком, грубо сколоченный стол, кривоватый табурет, фаянсовый кувшин и таз для умывания. Высокое окно под самым потолком выходило в каменный двор. Опустившись на койку, я перевел дух, растер затекшую ногу и принялся изучать доставшуюся жилплощадь.

Начал с двери. Французские мастера подошли к делу основательно: тяжелый накладной короб с мощным ригелем, массивные петли снаружи и гладкая броненакладка изнутри, утопленная заподлицо с дубовыми досками. Даже с полным набором ювелирных инструментов пришлось бы изрядно попотеть. С оловянной ложкой и поясной пряжкой ловить здесь было совершенно нечего. Кирпич вокруг косяка местами осыпался, однако расшатать через него крепления вряд ли удалось бы.

Взгромоздив табурет на стол, я дотянулся до подоконника. Решетку выковали из толстого четырехгранного прута и залили свинцом в известняк. Ладонь свободно проходила между прутьями, для головы просвет оставался слишком узким. Внизу лежала мокрая брусчатка двора-колодца, напротив темнела такая же стена. Камера находилась примерно на третьем этаже. Даже при чудесном избавлении от решетки прыжок закончился бы переломами обеих ног.

Спустившись на пол, я вернул казенную мебель на место. Для быстрого побега камера не годилась.

Пришлось полагаться на слух. За дверью через равные промежутки проходили патрульные, изредка доносились приглушенные голоса и скрип засовов. Судя по шагам, в коридоре располагалось несколько изолированных камер. С улицы долетали звук тяжелых ободьев по мостовой и редкий перезвон колоколов. Первоначальный вывод подтверждался: меня держали в Париже или возле самой заставы.

Как же жаль, что Толстой понятия не имел, в какую мышеловку меня упрятали.

Я достал из внутреннего кармана футляр и открыл крышку. Кольцо для Элен тускло блеснуло благородным металлом. Безупречная посадка камня, тончайшая закрепка — лучшая моя работа за долгое время.

К вечеру принесли ужин. Молодой пехотинец в засаленном синем мундире вошел вместе с напарником, поставил на стол миску жидкой капустной похлебки, краюху серого хлеба и кружку воды. На арестанта он почти не смотрел.

— Что это за место, солдат? — спросил я.

— Отвечать не положено, сударь, — произнес он.

— Когда ко мне придут для разговора?

Пехотинец пожал плечами:

— Мне про то не докладывали.

Забрав пустой кувшин, он вышел. Напарник запер дверь и задвинул засов.

Отсутствие угроз беспокоило. Бонапарт сохранил мне жизнь ради сведений о будущем, поэтому в ближайшие часы следовало ждать появления дознавателя или доверенного штабного офицера. Однако меня просто заперли в камере и оставили одного. По прошлому опыту я знал, насколько быстро и жестко умеет действовать французская полиция. После уклончивых ответов прежние расспросы продолжились на дыбе и возле жаровни с железом. Думаю, в этот раз со мной не будут церемониться. Чем дольше за дверью никто не появлялся, тем чаще я прислушивался к шагам караула.

Проглотив безвкусную остывшую жижу, я подошел к двери. В коридоре мерно ходил часовой, издалека доносились оклики разводящего; никаких приготовлений к допросу услышать не удалось.

Сняв сюртук, я опустился на скрипучий тюфяк и посмотрел на темнеющий потолок. Свет в высоком окне постепенно угас, колокола смолкли, а дверь так и не открылась. К полуночи стало ясно, что быстрого вызова ждать не стоит.

Следующие сутки прошли в том же порядке. Караульные исправно приносили похлебку и воду, дежурный офицер дважды обходил посты, моей персоной по-прежнему никто не занимался. После ярости Наполеона подобная неспешность выглядела странно. Императору же нужны были сведения о дальнейшей судьбе кампании, и толковый дознаватель сумел бы за несколько часов вытянуть все, что сохранилось в моей памяти.

За отсутствием других занятий я изучал распорядок. Утром в коридоре грохотали ведрами и разводили посты, в полдень появлялся дежурный офицер, а к вечеру караульные затихали. Еду приносил тот же угрюмый пехотинец; напарник все это время стоял у порога с ружьем. Пару раз мимо двери прошаркали штатские в запыленных дорожных рединготах. Вероятно, других арестантов вели на допрос или переводили в дальние камеры.

Снова осматривать замок и решетку смысла не было. Дубовая дверь оставалась такой же прочной. Намного полезнее оказалось слушать улицу. По ночам издали доносились стук колес по брусчатке и бой колоколов. В том, что меня заперли в черте столицы, я уже почти не сомневался.

К исходу вторых суток я уже с нетерпением ждал хоть какого-нибудь чиновника. При каждом скрипе ключа я подбирался, ожидая человека с заранее подготовленным перечнем вопросов, однако дверь по-прежнему оставалась закрытой.

После пресного ужина пришлось заново обдумать разговор в императорском кабинете. Наполеон получил достаточно намеков, чтобы убедиться в моей осведомленности, но верить каждому слову ювелира из России он бы не стал.

Когда за узким окном окончательно стемнело, караульное крыло затихло. Вскоре после вечерней смены за дверью послышались шаги и незнакомые голоса. Один принадлежал коменданту, второй показался смутно знакомым, хотя слов я разобрать не сумел. Мужчины задержались в проходе, после чего комендант распорядился открыть камеру.

Поднявшись с тюфяка, я накинул сюртук и приготовился к встрече.

Караульный отодвинул тяжелый засов, дважды повернул ключ и распахнул дверь. Первым на пороге показался Ватель.

Он выглядел безукоризненно: темно-синий сюртук застегнут на все пуговицы, лайковые перчатки в руке, на лице учтивость. Со мной он даже не поздоровался. Протянув местному офицеру казенный лист с сургучной печатью, дождался проверки подписи и отступил в сторону. Все движения Ватель выполнял с подчеркнутой сухостью, показывая, что прибыл по служебной надобности.

Позади него стоял человек. В полумраке коридора я различал полы длинного редингота; незнакомец опирался на массивную трость и мерно постукивал наконечником по каменным плитам.

Офицер расписался в журнале, вернул предписание Вателю и велел конвойным отойти.

Лицо второго посетителя я сразу узнал.

Влип я. Очень сильно влип. Сколько я пожил в этом мире? Шесть лет? Маловато конечно, но столько всего успел. Хорошая была жизнь, насыщенная…