— Я должен доставить вас в Тюильри сейчас.

Толстой резко поднялся.

— Я еду с ним.

Ватель ответил:

— Приказ касается только господина Саламандры.

Федор Иванович ничего больше не сказал. Он просто встал между мной и дверью.

Вот это было плохо. Я хорошо знал Толстого и понимал, что спорить с Вателем он не собирался. Он принял Решение — французам придется либо взять нас обоих, либо оттаскивать его от меня силой.

Ватель тоже понял.

— Господин генерал…

— Я услышал.

Голос у Федора Ивановича оставался безэмоциональным, только сам он с места не сдвинулся.

Жозефина вздохнула.

— Федор Иванович…

Он слегка повернул голову к ней, однако дорогу по-прежнему закрывал. Ватель несколько секунд ждал, потом посмотрел на дверь. Вошел французский офицер, сопровождавший Толстого. За ним появились двое караульных; третий остался в коридоре.

Никто пока не хватался за оружие. Это и спасло нас от совсем уж нелепого продолжения. Федор Иванович оглядел французов. За дверями находилась охрана Мальмезона, во дворе ждали люди Вателя, а перед нами стояли трое вооруженных мужчин, которые получили вполне ясный приказ. Если Толстой сейчас полезет напролом, через минуту его скрутят, меня увезут под удвоенным конвоем, а Жозефине придется объяснять, почему в ее доме русский генерал драку устраивает.

Я подошел к нему и положил ладонь на плечо.

— Федор.

Он посмотрел на меня.

— Пусти, — граф скинул мою руку плечом.

— Гриша…

— Пусти. Так только хуже сделаешь.

Несколько секунд мне казалось, что он все равно упрется. Потом Толстой отступил на шаг. Французский офицер сразу велел караульным выйти обратно в коридор. Ватель дождался, пока дверь закроется, и продолжил тем же тоном, каким говорил ддо этого инцидента:

— Господину Саламандре разрешено взять обычные личные вещи. Экипаж ждет.

— Вам известно, зачем императору Григорий? — спросила Жозефина.

— Нет, Ваше Величество. Я получил только распоряжение доставить его во дворец.

Она хотела спросить еще что-то, передумала и посмотрела на меня.

Еще час назад мы с Толстым обсуждали будущий вывоз, смену конвоев и возможность побега. Все это предполагало время. Теперь Ватель приехал с готовым экипажем и людьми.

— Мне надо забрать вещи.

— Конечно, — ответил Ватель. — С вами пойдет офицер.

До комнаты мы дошли через служебную часть дома. Француз держался в нескольких шагах и не мешал, пока я не пытался свернуть туда, куда мне не требовалось. Возле бокового выхода стоял жандарм. Через окно на лестничной площадке я увидел еще двух во дворе, кроме обычной охраны у ворот.

Можно было спрятаться за цветочной стеной и заставить французов несколько часов искать меня по дому. Толку от этого было немного: наружу тайный кабинет не выводил. Через сад пришлось бы идти к стене на глазах у людей Вателя. Лошадей у меня тоже не имелось, а до Парижа пешком я добрался бы уже в сопровождении всей местной полиции.

Ватель подготовился, именно это раздражало. В комнате я открыл ящик и взял кошелек и документы. Темный футляр с кольцом для Элен лежал рядом. Я сунул его во внутренний карман и только после этого огляделся.

Собирать одежду смысла не было. Ватель сказал, что везет меня в Тюильри, а не переводит в тюрьму. Если он ошибался относительно того, что случится потом, запасная рубашка положения уже не исправит.

Французский офицер ждал у двери.

— Готовы, мсье?

— Теперь да.

Когда мы вернулись вниз, Толстой стоял у окна. По его лицу я сразу понял, что за это время он успел успокоиться настолько, что перестал бросаться на караул, но ни каплей больше.

— Есть возможность уйти? — спросил он негромко.

— В доме спрятаться можно. А из дома выйти — уже сложнее.

— Сколько людей?

— Я насчитал пятерых сверх обычных. Может быть, еще кто-то у ворот.

Федор Иванович выругался себе под нос.

Я его понимал, если бы Ватель оставил хотя бы полчаса до отъезда, мы могли бы попробовать придумать что-нибудь рискованное. Теперь любой такой замысел сводился к тому, что надо начать драку в Мальмезоне и надеяться, что французы окажутся медленнее нас.

Жозефина подошла к Вателю.

— Я хочу, чтобы господина Саламандру вернули сюда после встречи.

Он ответил не сразу.

— Если я получу такой приказ, Ваше Величество, я привезу его обратно сам.

Ответ оказался неприятным. Жозефина насупилась.

Ватель дал нам несколько минут. Мы с Толстым отошли к окну. Я ждал, что Федор Иванович начнет давать советы: что говорить Наполеону, о чем молчать, как вести себя, если разговор пойдет про Отряд. Ничего такого он не сказал.

— Гриша, он тебя ненавидит.

— Знаю.

— После своего плена он зол. Потом Рустам, маршалы.

Я пожал плечами.

— Если начнет перечислять все по порядку, к ужину точно не успеем.

Толстой посмотрел так, что желание шутить пропало.

— Я серьезно.

— Я понимаю.

Он потер лицо ладонью и некоторое время молчал.

Французский офицер появился у двери и сообщил, что экипаж готов.

Толстой крепко обнял меня.

— Вернись, Гриша.

— Постараюсь.

За все время нашего знакомства мы редко обнимались, и я почему-то именно сейчас вспомнил мастерскую, Отряд и десятки наших разговоров.

Когда он отпустил меня, мне нечего было сказать.

Жозефина подошла следом и протянула руку. Я поцеловал ее пальцы.

— Вы вернетесь, — сказала она.

Она произнесла это уверенно, хотя сама прекрасно понимала, что решать будет совсем другой человек.

Ватель ждал у входа. Рядом стояли два жандарма, еще один занял место возле кучера. Теперь я окончательно убедился, что никакой случайной прогулки по Мальмезону мне сегодня не позволят.

Перед тем как сесть, я обернулся.

Толстой стоял на ступенях рядом с Жозефиной. Французский офицер держался чуть позади него.

В экипаже я был уже в кандалах. Ватель предупредил об этом заранее, и я сначала решил, что ослышался. За все месяцы в Мальмезоне французы обходились охраной и довольно плотным надзором. Теперь один из жандармов достал короткую цепь с двумя железными браслетами и дождался разрешения Вателя. Тот смотрел на меня без удовольствия, однако приказ отменять не собирался.

— Это распоряжение из Тюильри?

— Да.

Больше я ничего не спрашивал. Жандарм застегнул железо на запястьях, проверил замки и отступил. Цепь оставляла достаточно свободы, чтобы сесть в экипаж или поправить одежду.

На крыльце еще стояли Толстой и Жозефина. Федор Иванович увидел мои руки и дернулся вперед, однако я поймал его взгляд и слегка качнул головой. Через минуту я сел напротив Вателя, один жандарм устроился рядом с кучером, еще двое поехали следом.

До Парижа мы почти не разговаривали. Цепь иногда мешала устроить руки удобнее, и довольно скоро я перестал обращать на нее внимание. Гораздо сильнее занимал человек, к которому меня везли. Наполеон однажды уже оказался пленником благодаря людям, которых связывали со мной. Выбрался он тяжело, причем Бертье и Мюрат заплатили за это жизнью. С тех пор добавились убитые французские командиры, Рустам и русская пуля, едва не закончившая историю императора раньше срока. Причин пригласить меня на дружеский завтрак набиралось маловато.

У самых Тюильри нас задержали всего на несколько минут. Во двор как раз въехал запыленный курьер; конюх придерживал его лошадь, пока офицер спешивался и передавал сумку дежурному. Чуть дальше выводили свежего коня для другого посыльного. Я посмотрел на Вателя, однако тот следил за человеком у ворот и ничего мне объяснять не стал.

Внутри дворца военных оказалось много. В одном коридоре нас попросили подождать, потому что адъютант проводил вперед офицера. Тот вошел в служебную дверь и исчез из виду. Понять, случилось ли что-то серьезное или я просто попал в обычный день воюющей империи, было невозможно.

Ватель довел меня до небольшой приемной. Там нас встретил офицер императорского дома, сверил имя и посмотрел на кандалы.

— Может снять? — спросил я.

Офицер ответил после паузы:

— Нет, мсье. Так велено.

Вот теперь немного понятнее. Ватель тоже услышал ответ. Мы переглянулись. Через несколько минут он остался ждать в приемной, а меня повели дальше.

Перед рабочим кабинетом дежурили гвардейцы. Адъютант вошел внутрь, почти сразу вернулся и открыл дверь. Я переступил порог, придерживая цепь пальцами.

Наполеон сидел за рабочим столом. Левую руку он держал ближе к туловищу, бумаги разложил справа и при моем появлении развернулся, стараясь лишний раз не двигать поврежденным плечом. Я ожидал увидеть больше следов болезни, однако взгляд остался тем же, который я запомнил еще по нашему прежнему знакомству.

Он первым посмотрел на мои руки.

Несколько секунд изучал кандалы, затем поднял глаза.

— Когда мы виделись в России, закован был я.

Я промолчал.

— Теперь в кандалах вы.

Он хотел уязвить? Фу, как мелочно. Такой большой император отыгрывается на обычном ювелире. Ладно, не совсем обычном, но все же — это низко. В прошлый раз французский император оказался в руках русских, пережил унижение пленом и вырвался оттуда ценой, которую до сих пор считал чудовищной.

Наполеон слегка постучал пальцами по столу.

— Я хорошо помню, сколько стоило мне освобождение. Бертье. Мюрат. Другие люди, которые много лет мне были преданны.

Он говорил не повышая голоса. Бертье для него был далеко не очередным маршалом из длинного списка, а человеком, который годами превращал волю императора в работу огромной армии. Мюрат тоже входил в число тех, кем Наполеон считал продолжением собственной власти.

Я ответил:

— Я помню, сир.

— Надеюсь.

После этого он показал на место перед столом.

Я подошел ближе и увидел пластину.

Металл почернел по краям, в нескольких местах остались царапины и следы потертостей. Я ее сразу узнал. Когда-то она была частью «Улья», одной из самых дорогих и бессмысленно любимых моих вещей. После уничтожения конструкции оставалась только эта пластина.

Я был уверен, что она попала к нему. Я даже представлял когда-то его лицо при чтении. Видимо, представлял плохо.

Теперь пластина лежала перед нами.

— Узнаете?

— Да, сир.

— Авторство будете отрицать?

— Нет, конечно.

Чего отрицать-то? Наполеон придвинул пластину к краю стола, чтобы я мог читать, и велел начать с первой строки.

Даже так? И что он хочет от меня узнать? Мое послезнание? Скорее всего. Я наклонился и прочитал собственное обращение:

— «Наполеон Бонапарт. Сегодня, перейдя Неман, ты совершил величайшую ошибку своей жизни».

Он жестом показал, чтобы я продолжал.

Я прочел о Москве и Санкт-Петербурге, о победе, которую Россия все равно не признает, и об армии, способной погибнуть уже после того, как император объявит себя победителем. Потом дошел до строки о каждом новом шаге, удлиняющем обратную дорогу.

Несколько лет назад я писал это человеку, который еще мог остановиться. Передо мной сидел человек, прошедший эту дорогу до конца.

— Продолжайте, — сказал Наполеон.

Я прочитал:

— «Поверни сейчас — и сохранишь империю. Продолжи путь — и ты потеряешь армию и трон».

На слове «трон» он поднял правую руку, и я замолчал.

— Армию вы мне предсказали, не поспоришь.

Наполеон некоторое время смотрел на меня, затем спросил, помню ли я, где и когда появилась эта надпись. Ему и самому был известен ответ. Он проверил даты еще после того, как получил пластину: Эрфурт, за четыре года до Немана, задолго до окончательного решения о походе.

— Тогда войны не было, — произнес он. — Не было приказа переходить Неман. Не было даже решения, которое можно было бы украсть у моих людей. А вы уже написали мне, что я сделаю и чем это закончится.

Мне пришлось ответить:

— Да.

Он долго рассматривал меня. Неужели, именно это беспокоило его сильнее самой наглости послания. Разведку можно раскрыть, предателя найти, политический расчет проверить, только оставалась вещь, которую он не мог нормально объяснить даже спустя время.

Наполеон снова велел читать.

Я дошел до последних строк:

— «Если ты не веришь тому, что читаешь, то сама судьба будет бесшумно забирать у тебя самых талантливых людей, доказывая правоту этого послания».

На этот раз он остановил меня.

— Эту строку я запомнил слишком хорошо.

Наполеон нахмурился. У него задвигались скулы. Да он злится. Нет, даже не так, он в бешенстве.

— Вначале я решил, что вы пытались меня напугать. Считал, что вам просто повезло с догадкой Немана. Потом погибли Бертье и Мюрат. За ними другие.

Он посмотрел на мои закованные руки и снова на лицо.

— Тогда мне стало интересно, кого именно вы называли судьбой.

Да твою ж…

Наполеон потер рукой шею.

Я промолчал. Сейчас он не ждал ответа, а вспоминал все по порядку.

Он заговорил об Отряде почти как военный. Его интересовало не само оружие, а то, как небольшое подразделение заставило французов менять привычки: снимать заметные знаки различия, осторожнее держаться возле батарей, рассредоточивать штабных офицеров, отправлять приказы несколькими путями. Он знал о стрелках, об оптике, о выборе целей. Видимо, после моего пленения французские специалисты успели собрать по крупицам больше сведений, чем мне хотелось.

— Вы поняли одну вещь раньше многих моих противников, — сказал Наполеон. — Солдата заменить проще, чем человека, который командует десятью тысячами солдат. Хорошего артиллериста заменить проще, чем генерала, который знает, куда поставить пятьдесят орудий. Курьера можно послать другого, а приказ, который он вез, опоздает.

В начале разговора он говорил размеренно, почти преподавал мне мою же работу. Потом дошел до русского плена, и голос изменился.

— А затем вы взяли меня.

Наполеон подался вперед, опираясь правой рукой о стол. Левое плечо он берег, однако, похоже, на несколько минут перестал об этом думать.

— Императора французов увезли русские стрелки, созданные человеком, который когда-то написал мне, чем закончится война. Вы представляете, что это значило?

Я мог представить. Именно поэтому тогда мы старались использовать пленение Наполеона не только как военный успех. Война держалась не на одном человеке, однако французская система слишком многое связывала именно с ним.

Он не дал мне ответить.

— Бертье погиб, когда меня вытаскивали оттуда.

Наполеон встал. Сделал он это осторожно, помогая себе правой рукой, и несколько секунд привыкал к положению, прежде чем пройти вдоль стола. Я заметил, как он один раз поморщился из-за плеча, но садиться обратно не стал.

— Вы ведь знаете, кто для меня был Бертье. Я мог продиктовать несколько распоряжений подряд, иногда половину фразы, и он понимал, что требуется сделать с армией. Другому приходится объяснять, проверять, возвращать бумагу, снова объяснять. Бертье делал это годами. Таких людей не назначают указом.

О, это он мне серьезно говорит? Конечно я все это знал. Именно поэтому он был первым в списке целей.

Потом он вспомнил Мюрата. Здесь в его раздражении появилась почти семейная злость. Наполеон говорил о его безрассудстве, самолюбии, страсти к красивым мундирам, о привычке лезть туда, где разумнее было бы остановиться. Несколько секунд казалось, что он по старой привычке снова отчитывает живого Мюрата, а затем голос сорвался выше:

— И все равно, когда требовалось поднять кавалерию и бросить ее туда, куда другой не пойдет, я посылал его. Теперь мне послать некого. Он тоже погиб, когда меня освобождали из вашего плена.

Я стоял напротив со связанными руками и слушал. Странный монолог. Для чего он мне все это говорит? Чтобы насладиться тем, что из-за всего этого отправит меня на эшафот? Внезапная догадка заставила напрячься. Да нет, вряд ли он это сделает. Я ведь наверняка им нужен, чтобы помочь разгадать конструкции Аврор и пневматического оружия. Или я чего-то не знаю?

Он вернулся к столу.

— Потом пошли другие. Генералы. Полковники. Офицеры при батареях. Люди, которым я поручал корпуса, дивизии, артиллерию. Сначала мне докладывали о вашем Отряде. Потом оказалось, что никакого Отряда рядом вообще нет. Русский егерь видит человека с эполетами, штабного, адъютанта, офицера возле карты — и стреляет туда. Почему? Потому что так делают Саламандры.

Он говорил быстрее. Несколько раз перебил сам себя, возвращаясь к фамилиям и эпизодам, которые, видимо, слишком хорошо помнил. Я видел, что прежняя холодность исчезает.

— Вы дали этому начало, — продолжил он. — Можно перебить ваш Отряд, можно отнять оружие, можно поймать мастеров. А привычку уже не отнимешь. Вы научили русских смотреть поверх солдат и искать того, кто ими управляет.

Вот здесь мне пришлось ответить.

— Отряд учился работать по командованию. Это было мое решение.

Наполеон резко повернулся ко мне.

— Наконец-то.

В его тоне не было удовлетворения. Скорее он дождался слов, которые давно уже сам решил считать признанием.

— Я отвечаю за подготовку Отряда, сир. Бертье и Мюрата я не убивал. Остальным русским стрелкам приказов тоже не отдавал.

Он несколько секунд смотрел на меня, затем ударил правой ладонью по столу. Не сильно, скорее от злости, но бумаги сдвинулись под его рукой.

— Мне все равно, кому именно вы передали приказ!

Вот теперь он сорвался.

— Вы показали им, куда стрелять. Потом они научили друг друга. Теперь французский офицер выходит к солдатам и сперва думает, кто из русских смотрит на него. Вы хотели этого? Получили.

Он прошел еще несколько шагов и остановился напротив меня. Я впервые почувствовал, насколько ему трудно удерживать левое плечо неподвижным: при каждом резком движении он тут же поправлял корпус, но злость уже мешала ему беречь себя так, как несколько минут назад.

— А потом один из них стрелял в меня.

Он сказал это шепотом, от этой перемены стало неприятнее.

— Я не отдавал такого приказа.

— Знаю.

Наполеон произнес это зло.

— Мне докладывали. Вашего Отряда там не было. Стрелял какой-то русский егерь. Возможно, он никогда вас и не видел. Вот только мне какая разница? Он сделал именно то, чему вы научили остальных: увидел командира и выбрал его.

Он ткнул пальцем в пластину.

— А здесь вы написали, что у меня будут забирать лучших людей.

Теперь я понял, почему он хранил ее столько времени. Для него эти строки давно перестали быть странным предупреждением. После Бертье, Мюрата, погибших офицеров и собственной раны он видел в них почти заранее оставленную угрозу.

— Я писал о последствиях войны с Россией.

— За четыре года до войны!

Наполеон повысил голос так, что за дверью, вероятно, прекрасно его услышали.

Он снова подошел к столу, взял пластину правой рукой и положил ближе ко мне.

— Эрфурт. Вы пишете о Немане. О Москве. О гибели армии после победы. Тогда я еще не принял решения идти в Россию. Его вообще не существовало. Я проверял даты, людей, бумаги. Никто не мог продать вам план, которого у меня самого еще не было.

Он говорил все быстрее, и сейчас его уже мало занимало, насколько достойно выглядит император перед закованным пленником. Слишком долго ему приходилось жить рядом с невозможным фактом, который нельзя было объяснить ни шпионажем, ни удачным расчетом.

— Откуда вы знали? Вы написали: «Сегодня, перейдя Неман». Не год, не когда-нибудь, не если. Вы обращались ко мне так, словно уже видели этот день.

Он замолчал только для того, чтобы перевести дыхание. Я тоже ничего не добавлял.

Правда выглядела еще безумнее любого вымысла. Сказать ему, что в другом мире я знал дату перехода Немана из учебников, читал о Москве и отступлении французов, видел его империю уже давно закончившейся историей, означало открыть куда больше, чем я готов.

Он ждал, а я молчал.

Секунды шли, и злость постепенно возвращалась на его лицо уже в другой форме. Теперь раздражало то, что я оставлял ему вопрос без ответа.

— Значит, говорить вы не будете.

— Об этом — нет, сир.

— Вы все еще не понимаете одной вещи, Саламандра. Я мог расправиться с вами гораздо раньше. Мне были нужны не ваши безделушки, — продолжил он. — Хотя ювелиры о них отзывались весьма высоко. Мне нужен был мастер, который умеет готовить других мастеров. Сегодня вы делаете одну вещь, через год ее делают десять человек. Потом сто, это имело цену.

Он говорил о французских «Аврорах» уже как о вполне реальной возможности. Франции хватало металла, оружейных мастерских, инженеров и денег. Можно было выделить помещение, собрать лучших мастеров, дать материалы и людей. Если бы я согласился руководить работой, через несколько лет французы получили бы собственное оружие и людей, умеющих им пользоваться. Ювелирное дело шло рядом: новые способы обработки металла, точность, инструменты, школа мастеров. Для Наполеона все это складывалось в один вопрос — сколько пользы Франция способна выжать из пленного Саламандры.

— Знаете, что хуже всего? — продолжил он. — Я проигрывал раньше. Терял людей, отходил, менял планы. После неудачи можно собрать новую армию, назначить другого генерала, вернуть себе инициативу. Так было всегда.

Он показал на металлическую пластину.

— А вы еще в Эрфурте написали, что на этот раз я назад уже не верну то, что потеряю.

Он посмотрел на мои кандалы.

— Значит, больше ждать смысла нет.

Рядом со столом, возле бумаг, лежал пистолет. Я не заметил его так как он был прикрыт кипой бумаг. Теперь он взял оружие правой рукой.

Вот так значит закончится история о ювелире? Убийство русского пленного в рабочем кабинете императора Франции?

— Я несколько раз оставлял вас в живых, потому что считал ваши знания слишком ценными.

Он посмотрел на меня, и в его лице уже почти ничего не осталось от человека, который мог размышлять разумно.

— Хватит.

Он поднял пистолет. В дверь постучали. Наполеон даже не повернулся.

— Я занят.

Адъютант ответил из коридора. Он говорил о срочном донесении из армии и просил разрешения войти.

— Позже.

Я лихорадочно соображал, что мог бы сделать в этой ситуации.

За дверью несколько секунд было тихо, затем постучали еще раз. Теперь адъютант говорил настойчивее: офицер прибыл с сообщением, которое требовало немедленного доклада.

Наполеон выругался, опустил оружие и приказал впустить.

В кабинет вошел штабной офицер. Судя по сапогам и дорожной пыли на мундире, он недавно слез с лошади. Увидев меня в кандалах и пистолет в руке императора, офицер замедлил шаг, затем остановился перед столом.

Наполеон потребовал докладывать сразу.

— Сир. Русские перешли границу Франции.