Странно, пропадали кони. Первой исчезла привычная пара рыжих кобыл мадам де Бриссак. Обычно эта дамочка подкатывала к Мальмезону на холеных, лоснящихся лошадях, за которых любой конюх душу продаст. Сегодня кучер осадил у крыльца потрепанную наемную колымагу, а сама мадам влетела в гостиную красная, запыхавшаяся и с порога сообщила Жозефине свежую беду: двух лучших лошадей супруг уже отдал интендантам, остальных вместе с детьми поспешил спровадить в Нормандию, пока на дорогах тихо.

— Поль ведь и так собирался отправить мальчиков в деревню к сестре, — с фальшивым вздохом щебетала гостья, обмахиваясь платком. — Детям свежий воздух только на пользу.

Отойдя к окну, я усмехнулся. За две сотни лет сменились фасоны, экипажи и титулы, суть осталась прежней: если знать вдруг отправляет отпрысков «подышать воздухом», жди большой беды. С той минуты я все внимательнее следил за происходящим вокруг Мальмезона.

Один приятель Жозефины вспомнил про дальнее имение и сослал туда жену с дочерьми, предпочтя остаться в Париже. Другой прибежал к хозяйке с поклоном за протекцией: нужна была бумага для бретонской родни, чтобы пристроить старуху-мать. До настоящей суматохи в свете дело пока не дошло. В салоне судачили о театральных премьерах, фасонах шляпок и мезальянсах, однако среди светской болтовни все чаще спрашивали о цене фуража и приличных экипажах.

Жозефина все секла на лету и лишних вопросов о причинах внезапных отъездов не задавала. Она молча садилась за секретер, писала рекомендательные письма и при мне пристроила родню сразу двоих просителей. Затем с царственной улыбкой возвращалась к гостям, пропуская мимо ушей споры о политике. Брак с Бонапартом вышколил ее на славу: хозяйка Мальмезона умела заниматься человеческими судьбами, не вмешиваясь в государственные дела.

Патрульные трясли всех подряд: потрошили тюки, вчитывались в каждую каракулю в подорожных. Мимо Мальмезона нельзя было нормально проехать, патрульные что меня охраняли, разухарились, срывались на прохожих. Я шел по саду, когда увидел, когда торговца на трех порожних телегах. Мужик едва на колени не встал, пока божился офицеру, что едет за мукой и транспорт от армейской реквизиции не прячет.

— Лошади кончились, — сплюнул сопровождавший меня жандарм, глядя, как патрульный допрашивает несчастного купца. — С подводами тоже беда.

— А с людьми как? Народу хватает?

Служака почесал затылок под кивером и хмуро буркнул:

— Пока гребут кого попало — хватает.

Смотри-ка, разговорчивый какой. Раньше игнорировал всех и вся, а тут аж пару предложений не пожалел.

Через пару дней у тракта появилась занятная компания: артиллерийский капитан и двое фортификаторов. Солдаты под их началом деловито вбивали в грунт вешки, мерили шагами расстояния, карабкались на пригорок и снова спускались к обочине. Пушек и шанцевого инструмента при них не было — обычная глазомерная съемка. Только прежде военные обходили эти унылые косогоры стороной.

Кажется, они размечают позиции для батарей на случай обороны. Еще весной в гостиных смаковали названия германских городков, знакомых мне по школьному атласу. И вот, пожалуйста, имперские инженеры вымеряли канавы вдоль дороги.

К концу недели объявился Толстой. Федора Ивановича вели едва ли не под руки, поэтому при надзирателях мы благоразумно помалкивали. Неужели раздолье закончилось и надзор ужесточили?

В любом случае было что послушать: один отставник трагическим шепотом вещал об очередном отходе армейского корпуса, дипломат брызгал слюной в адрес немецких князьков за двурушничество, за карточным столом до хрипоты спорили о польских полках и манифестах царя Александра.

Чаще всего доставалось Кутузову. Французам позарез нужно генеральное побоище, чтобы по старинке решить кампанию одним ударом. Русский фельдмаршал упорно уклонялся от лобовых столкновений и навязывал бои на своих условиях, чем доводил местных военных до бешенства. И это еще с учетом того, что наши наступали — как только в капкан их не заманили. Толстой перебил рассказчика: уточнил дату свежей почты, спросил имя очевидца арьергардного боя и вновь замкнулся в невозмутимом молчании.

При упоминании Австрии умолкли даже самые записные ораторы. Одни наивно уповали на родственные узы: тесть Наполеона, император Франц, зятя в беде не оставит. Люди рассудительные с тревогой поминали Меттерниха и мобилизацию австрийских дивизий, стягивавшихся к границам. Толстой тихо наклонился ко мне: «Пустой треп, батенька, сведений тут ноль». Я согласился. Салонные слухи годились для предсказания планов Вены ничуть не лучше кофейной гущи.

Европейской возне Жозефина уделяла меньше внимания, чем здоровью бывшего мужа. При малейшем упоминании Тюильри она засыпала гостя вопросами: сам ли император вышел на развод караулов, долго ли держался на ногах, двигается ли левая рука? Один офицерик клялся, что видел его на параде: Наполеон шел сам и держался твердо, хотя у ступеней адъютант был наготове.

Так мы и узнали, что он все же добрался до Парижа. Да уж. Мы с Толстым переглянулись. Не радостная весть, однако.

— И говорил? Сам речь держал?

— Сам, ваше величество. Буквально пару фраз, но громко.

С минуту хозяйка смотрела в фарфоровую чашку, затем плавно перевела беседу на погоду. Я невольно принялся перебирать в памяти хронологию ее жизни, о которой старался здесь лишний раз не думать. По меркам двадцать первого века жить Жозефине оставалось меньше года. После весенней прогулки в парке с русским царем она простудилась и умерла от пневмонии. Эту случайную подробность я намертво запомнил после какой-то давней статьи. Собственно, это все, что мне запомнилось, а ведь там было много интересной информации — помнить бы еще все это.

С другой стороны, я уже изменил немало событий, да и злополучная прогулка под дождем могла вовсе не состояться. Все же поговорить с Жозефиной придется. Сейчас для такого разговора время явно не подходило: посреди шумной гостиной она жадно ловила любую крупицу новостей о человеке, которого вопреки здравому смыслу все еще любила.

Придворные чиновники, навещавшие Мальмезон, наперебой уверяли, что Наполеон снова принимает министров, часами разбирает бумаги и раздает указания. Парижская публика видела на улицах карету с вензелями, читала свежие указы в газетах, слушала пересказы министерских разносов и постепенно забывала робкие разговоры о скорой смене власти.

За пределами гостиных знатные семьи отдавали интендантам выездных лошадей и терпели дотошные проверки на заставах.

Через четыре дня снова появился Толстой. Французы отмеряли свидания аптекарскими дозами, так что к полудню Федор Иванович уже сидел в гостиной Жозефины. Мы едва успели перекинуться парой слов, когда во дворе заскрипели колеса. Явился Ватель с тощей кипой бумаг и, заметив Толстого, даже бровью не повел. Графики посещений он утверждал сам, следовательно, подгадал визит специально, чтобы застать нас обоих. Человек занятой, казенные подметки бережет — зачем дважды по одному делу кататься?

Ватель попросил мадам остаться и сразу объявил: Военное министерство пересматривает списки русских пленных. Толстого это касалось напрямую, меня — через поручительство Жозефины, ведь в Мальмезоне я числился под ее присмотром.

— Пока живите как жили, — процедил Ватель. — Но если русские сунутся, генерала Толстого и господина Саламандру придется спешно увозить. На этот счет выйдет отдельное предписание.

— Уже высылают? — нахмурилась хозяйка.

— Военные пока только бумаги готовят, ваше величество. Готовятся ко всяким неожиданностям кампании. Ни сроков, ни маршрута в префектуру еще не спускали.

Толстой коротко поинтересовался, чья это идея.

— Распоряжение из министерства, — отрезал Ватель. — Наше дело полицейское: придет бумага — посадим в карету.

Федор Иванович помрачнел. Я тоже не полез с расспросами: если уж этот лис сразу не сказал подробностей, клещами из него правду не вытянешь, тем более при даме.

Зато Жозефина за меня вступилась:

— А мастера-то за что? Он тут день и ночь под неусыпным надзором!

Ватель достал бумагу, нашел нужную строку. Похоже, французские штабные наконец сообразили, что секрет механизмов Аврор и пневматики составляет лишь малую часть дела. От одной копии оружия или машины русская армия сильнее не станет. Их тревожил человек, способный наладить поточное производство, обучить подмастерьев и подготовить стрелков к реальному бою.

— Вернется в Россию — сразу развернет оружейные мастерские, — отчеканил Ватель. — Военные не хотят усиливать русскую армию.

Не понял. Они хотят оставить меня здесь навсегда?

С Толстым все обстояло проще. Бывший командир Отряда знал до винтика людей, выучку и тактику подразделения. Французы отлично понимали, чем для них обернется его встреча с наступающей русской армией.

— А как же мое поручительство? — спросила Жозефина.

— До особого распоряжения мастер на вашей совести, — спокойно отозвался Ватель. — Придет приказ — сдам его конвою.

— Хоть предупредите заранее?

— Как только получу бумагу, ваше величество. Если успею до прибытия жандармов.

По этому «если успею» я понял, что пора делать ноги. Чиновник сообщил положенное по долгу службы, распорядился раньше времени не собирать чемоданы и не бросать работу, подтвердил прежний порядок свиданий с Толстым. Заодно уточнил, что караулы у ворот никто удваивать не станет, поклонился и уехал в Париж.

— Выходит, чем ближе наши, тем дальше вас упекут? — вздохнул я.

— Именно так, — усмехнулся Толстой. — Обычное дело, мы бы на их месте поступили точно так же.

Федор Иванович говорил задумчиво. А я-то втайне радовался, что Кутузов давит французов, теперь стало ясно, чем обернутся его успехи лично для нас. Парижский штаб отдаст приказ за пару недель до появления казачьих разъездов у городских застав, и нас повезут далеко, в наглухо заколоченном фургоне.

— И что теперь? — Жозефина нахмурилась.

— Работать. — Я пожал плечами. — Сегодня за верстак, завтра за верстак. Пока дают время, надо пользоваться. Мне это помогает отвлечься.

Хозяйка поняла намек и развивать тему не стала. Толстой быстро перевел разговор на светские пустяки.

У крыльца Федор Иванович крепко сжал мне руку:

— В следующий надо поговорить наедине.

— Хорошо.

Он влез в карету, конвойный захлопнул дверцу, и кучер погнал лошадей по аллее.

Вечером, запершись у себя, я выдвинул верхний ящик конторки. Бархатный футляр с кольцом для Элен лежал в дальнем углу. Открывать его я не стал, придвинул вплотную к дорожному кошельку, при внезапной тревоге все добро можно будет сгрести в карман за секунду.

Задвинув ящик, я взялся за инструмент. Пока наполеоновские чиновники тянут с предписанием, надо занять руки. Но как это ни странно, ничего не ладилось. Впервые моя профессия меня не успокаивала. Интуиция подсказывала, что надвигается что-то нехорошее.

Поздним вечером, проводив последних гостей, Жозефина мимоходом уточнила, на какое число назначен следующий приезд Толстого. Названную дату она повторила вслух и молча ушла к себе. Странно, она и сама знала. Или тут что-то между строк?

Четыре дня спустя Федора Ивановича доставили аккурат к полудню. Выждав, пока слуги унесут чайный прибор и прикроют за собой двери салона, Жозефина посмотрела на меня:

— Григорий, отворите ту комнату.

Я сразу понял о чем речь. Толстой про нее не знал. Фальшивую цветочную стену он увидел впервые. Благо, конвоиров заняли чаем в соседней комнате, они доверились Жозефине. Надавив на нужный латунный лепесток, я отвел скрытую щеколду и потянул дубовую панель. Жозефина шагнула внутрь первой, следом прошел Толстой.

Едва я притворил створку, Жозефина устало вздохнула.

Опустившись в кресло у столика, Жозефина сложила руки на коленях:

— Ватель обещал шепнуть, если придет предписание. Узнаю раньше вас — молчать не стану.

Она помедлила и добавила тише:

— Но в остальное меня не посвящайте. Никаких фамилий или адресов.

Лошадей и поддельных подорожных Жозефина не предлагала, о наших замыслах расспрашивать поостереглась. Зато предоставила угол, куда не дотянется ухо конвойного, и оставила за собой право предупредить подопечного мастера об опасности.

Коротко поблагодарив ее, Толстой повернулся ко мне:

— Если погонят на запад, ломиться напрямик к своим — верная петля.

Я приподнял бровь, и Федор Иванович объяснил без штабной зауми: по мере приближения фронта французы забьют восточные тракты войсками, жандармами и заставами. Случись побег, двух русских станут искать именно там.

— Куда тогда?

— В Париж.

В огромном столичном муравейнике затеряться легче, чем в перелесках под носом у патрулей. К тому же на почтовых станциях конвой будет менять упряжки, отмечать путевые листы и передавать нас очередному караулу. Федор Иванович не рассчитывал на легкую прогулку; до начала этапа он хотел изучить порядок передачи пленных и заметить слабое место.

— А если запакуют в фургон да приставят по жандарму к каждому плечу?

— Поедем куда везут, — отрезал Толстой. — Бунтовать ради красивого жеста — дурь последняя.

Такой расчет мне подходил больше лихих фантазий о прорыве сквозь кордоны. Ватель свое ремесло знал, военное ведомство Бонапарта отлично понимало ценность наших персон. На станции конвойным придется передавать нас с рук на руки — там и попробуем.

В Париже у Федора Ивановича оставалась проверенная дама, передававшая нам записки, причем полиция на ее след так и не вышла. Крышу над головой на первые сутки мы бы нашли. Наверное.

Стоило мне заикнуться об одном знакомом въезде через каретный сарай, как Жозефина предостерегающе подняла тонкую ладонь:

— Вот этих подробностей мне слышать не нужно.

Толстой с ней согласился. На том и порешили: конкретные явки отложили до лучших времен, сойдясь на общем направлении. Если на этапе подвернется надежный шанс сбросить хвост, уходим в Париж и дальше действуем по обстоятельствам.

До следующего визита Толстой собирался наблюдать за повадками конвоя, сменой караулов и оформлением пропусков. Мне предстояло делать то же самое в Мальмезоне, стараясь не мозолить глаза жандармам.

Жозефина уже поправила складки платья, собираясь встать, когда я заговорил о том, что мучило меня последние дни. Ее жест с этой комнатой, если, конечно, это не ловушка, уверил меня в том, что это правильно. Да и другого случая предупредить эту женщину уже не будет.

— Ваше величество, сделайте милость, выслушайте одну странность.

— Слушаю вас, Григорий.

— Уверен, что в Париж войдет Александр и позовет вас прогуляться. Откажите ему.

Толстой удивленно посмотрел на меня. Жозефина изумленно вскинула брови:

— Русскому государю?

— Ему, да.

— С какой стати?

Выдумывать правдоподобные сказки смысла не имело, поэтому я ответил прямо:

— Считайте это моим заскоком. Но если все-таки пойдете и подхватите простуду, ложитесь в постель, зовите толкового лекаря и гоните гостей в шею. Даже если на крыльце выстроится половина европейских монархов.

Улыбка сошла с ее лица:

— Пугаете меня?

— Скорее пытаюсь сберечь вам здоровье.

Толстой задумчиво протянул:

— Что-то вроде того села, Бородино?

Я согласно махнул головой. Толстой повернулся к ней и серьезным тоном предложил доверится тому, что сказал барон Саламандра.

— Почему заговорили об этом именно сейчас? — растерянно прошептала Жозефина.

— Потому что завтра Ватель может увезти меня без предупреждения. — Я крепче сжал трость. — И потому что сегодня вы дали нам возможность говорить начистоту.

Жозефина всматривалась в мое лицо. Я выдержал ее взгляд, сохраняя совершенно серьезный вид.

— И чего вы ждете от меня?

— Обещания, что при первом же недомогании вы отмените приемы и останетесь в тепле.

— Даже если с визитом пожалует русский государь?

— Особенно если русский государь. Перетопчется.

Жозефина слегка улыбнулась:

— Обещаю.

Коснувшись губами ее пальцев, я отступил к двери. Про весенний холод четырнадцатого года и скоротечную пневмонию хозяйка Мальмезона узнала достаточно, чтобы насторожиться. Как я мог ей еще помочь? Да никак, все равно сказал больше, чем следовало. Но это мой должок, который я отплатил.

Вернувшись в салон, я защелкнул потайную панель. Жозефина заговорила с Толстым в обычном светском тоне и принялась обсуждать узор «Сада». Для скучающего в конце галереи жандармского поручика господа просто провели полчаса за светской болтовней.

До конца визита Толстого оставался добрый час, так что Жозефина распорядилась подать свежий чай и углубилась в корреспонденцию. О побеге и парижских убежищах больше не заговаривали. Федор Иванович вскользь уточнил, сложены ли вещи первой необходимости. Я заверил его, деньги и бумаги собраны в один узел. Вскоре мы уже обсуждали мастерскую и мелочность интендантов.

Во дворе кто-то осадил экипаж у парадного крыльца, и спустя минуту лакей доложил о прибытии господина Вателя.

Мы с Толстым переглянулись. Всего пару дней назад полицейский утверждал, что никаких распоряжений о высылке нет и в помине. Раз он примчался в Мальмезон, дело переменилось.

Жозефина велела просить гостя.

Появившись в дорожном сюртуке, Ватель с порога извинился за внезапность: срочное распоряжение поступило меньше часа назад, и он счел долгом немедленно выехать в поместье. Выходило, при Толстом чиновник оказался по чистой случайности.

— Мне необходимо несколько минут наедине с вами, ваше величество.

Поймав взгляд хозяйки, мы с Федором Ивановичем поднялись и вышли в соседнюю приемную. Французский поручик топтался у распахнутых дверей коридора, исключая возможность откровенного разговора.

У окна я оперся на трость и оглядел двор. Там стоял только экипаж Вателя, караульные у ворот лениво зевали на солнце. Забирать нас прямо сейчас явно не собирались, хотя утешало это слабо: ордер могли выписать на завтрашнее утро.

— Думаешь, собираются вывезти нас? — вполголоса спросил Толстой.

— Срочность в духе армейских циркуляров.

— Если бы брали сегодня, нагнали бы конвойных, — рассудил Федор Иванович.

— Может, дадут собраться до утра. Узнаем скоро.

Делать выводы было рано, и мы замолчали. За закрытыми дверями Жозефина и Ватель говорили дольше, чем я ожидал. Толстой сохранял невозмутимое спокойствие.

Наконец лакей распахнул дверь и пригласил нас обратно.

Жозефина стояла у секретера с чуть опущенными ресницами. Ватель напротив нее церемонно заложил руку за борт сюртука.

Полицейский взглянул на хозяйку. Жозефина едва заметно склонила голову, предоставляя ему слово. Оба молчали, и я терялся в догадках. Банальный вызов на допрос Ватель уложил бы в одну фразу, этапный приказ зачитал бы по бумаге. За последние дни я не дал французам ни единого повода, даже держал язык за зубами.

Повернувшись ко мне, Ватель наконец заговорил:

— Распоряжение касается вас, барон Саламандра.

О как. Приплыли, Толя?

— И?

После небольшой паузы полицейский тщательно выговорил каждое слово:

— Господин Саламандра, вас ждут в Тюильри. Император желает видеть вас лично.

Да твою ж…