Лишь на двадцать третий день Наполеон велел поставить у кровати стол и принести бумаги, накопившиеся за двое суток.

Барон Ивен, личный хирург, спорить не стал. Латая императора уже не первый год, он знал, как тот обращается с собственным здоровьем. С застрявшей повозкой Наполеон поступал просто: приказывал столкнуть ее в кювет и продолжал марш. Себя он «щадил» так же. За последние три недели это едва не отправило пациента в гроб. Жар только недавно снизился, поэтому теперь Ивен сам решал, кого пускать к постели и сколько времени отводить на доклады.

Наполеон терпел диктат врача потому, что слишком хорошо помнил выстрел. Русский егерь попал ему в верхнюю часть левого плеча: пуля прошла навылет, распоров мышцы у сустава и задев кость. Грудная клетка и крупные сосуды уцелели. Кровь быстро остановили, рану промыли, а вскоре начался жар. Порой температура снижалась почти до нормы, затем снова подскакивала, еще и белье приходилось менять трижды за ночь.

Сам выстрел запомнился отчетливее последующих дней бреда. Когда французская пехота на фланге дрогнула и попятилась, Наполеон выехал туда лично. Увидев императора, солдаты выровняли строй. Он спешился, выслушал полковника, отдал несколько распоряжений и повернулся к свите. У стремени стоял незнакомый ординарец с поводьями в руках.

Еще весной на его месте был бы Рустам. После плена и гибели мамелюка возле стремени служили другие люди, однако взгляд порой искал знакомую фигуру. В тот день Наполеон вспомнил о Рустаме всего лишь на секунду, и почти сразу его ударило в плечо.

Поначалу он решил, что рядом прилетело ядро. Левая рука повисла плетью, под мундирам стало горячо. Офицеры подхватили императора под локти, кто-то крикнул, подзывая врача. Наполеон продолжал всматриваться в русские позиции и требовал лошадь, пока Ивен с помощниками разрезали рукав и прижимали к ране полотно.

Позже выяснилось, что стреляли русские егеря. Откуда именно, французы установить так и не сумели: дистанция была предельной, поле затянуло пороховым дымом, из кустов били довольно часто. Офицерские рапорты противоречили друг другу. Один говорил о штуцере, другой уверял, что стрелок засел далеко впереди своей цепи, третий назвал его саламандровцем — словом, от которого у французов сводило челюсти.

Дважды перечитав донесение, Наполеон подозвал секретаря:

— Пишите депешу в Париж. Саламандру забрать из Мальмезона и сдать коменданту. Под трибунал.

Секретарь макнул перо и вывел первую строку. В плече противно дернуло. Наполеон смотрел на влажные чернила и медлил. За эти недели он раз десять обещал Ивену и адъютантам, что собственноручно придушит русского ювелира. Сначала хирург принимал угрозы за горячечный бред, потом попросту перестал отвечать.

С этим человеком Наполеон связывал слишком многое: бесшумные ружья, летучий отряд Толстого, убитых бригадных генералов, свой русский плен, а теперь еще и стрелков, взявших имя ювелира. А ту надпись на пластине он никогда не забудет. А ведь никто не привез прямых доказательств личного приказа Григория стрелять по штабу.

Пока секретарь ждал, император вспомнил клятву, данную себе еще на пути из России: с Саламандрой он покончит сам. Приказ, отправленный сейчас в Париж, передавал расправу какому-нибудь жандармскому чину. Утром тот получил бы пакет, в полдень поставил бы русского ювелира к стенке, к вечеру черкнул несколько строк об исполнении.

— Дайте сюда.

Получив лист, Наполеон здоровой рукой перегнул его пополам, скомкал и бросил на одеяло.

— Чистый лист. Пишите другие распоряжения.

Пусть Саламандра посидит в Мальмезоне. С расправой Наполеон подождет до возвращения в Париж, когда снова сможет держать шпагу. В плече даже стало чуть легче.

Закончив перевязку, Ивен велел пошевелить пальцами, затем осторожно поднять локоть. Выше груди руку пронзила острая боль. Наполеон поморщился и опустил ее.

— Четверть часа, государь. И только сидя, — предупредил Ивен, отступая от постели.

— Полчаса.

— Пятнадцать минут. Сами знаете, чем кончилось в прошлый раз.

Спорить было глупо. Три дня назад Наполеон вытребовал лишний час за бумагами, а к ночи снова слег с горячкой, поэтому пришлось согласиться на четверть часа.

Он придвинул к себе первую кипу бумаг. Армии опять недоставало лошадей: из одного департамента сообщали, что коннозаводчики угоняют табуны в дальние имения, из другого требовали поднять выкупные цены. Следом лежали ведомости по шинельной ткани, сапожной коже, фуражу и ружейным кремням. На полях Наполеон оставлял короткие резолюции: здесь урезать, там добавить. Длинное послание интенданта, полное жалоб на погоду и подрядчиков, он вернул с наказом дать четкие цифры.

Письмо немецкого союзника пришлось прочесть дважды. Князь клялся в неизменной преданности Франции, после чего мелко перечислял свои беды: неурожай, повальный мор среди рекрутов, размытые дороги, пустую казну. К назначенному сроку он собирался выставить от силы половину обещанных полков.

После отступления из России подобные послания приходили все чаще. Немецкие правители по-прежнему кланялись, величали Наполеона государем и заверяли в верности, приберегая у себя людей и лошадей.

— Разверните карту.

Даже в отсутствие императора маршалы вели бои, штабы рассылали приказы, полки удерживали позиции. Трудности возникали, когда надо было быстро перестроить корпус или ввести резерв во фланг. Прежде Наполеон сам охватывал взглядом поле боя. Сейчас пока всадник добирался до штаба дивизии, обстановка успевала трижды измениться.

В русском плену Наполеон уже узнал цену своему отсутствию, вместо казачьего конвоя вокруг него хлопотали врачи.

Через четверть часа он сам велел свернуть карту. В последующие дни работать удавалось дольше, сначала дважды в день по двадцать минут, затем Наполеон выдержал доклад генералов стоя у подоконника. К концу недели приступы жара прекратились, и Ивен наконец заговорил о дороге домой.

Император приказал выехать на следующее утро. Хирург выторговал еще трое суток и проверил маршрут. Для Наполеона взяли самую мягкую карету, следом отправили фургон со склянками и корпией. На каждом почтовом дворе заранее готовили протопленную комнату, чистое белье, кипяток и помещение для фельдшеров, а на станциях вдоль трехдневного пути держали сменных лошадей.

Уже на первом перегоне предусмотрительность Ивена не оказалась чрезмерной. Пока кучер правил по дороге, Наполеон читал бумаги и диктовал резолюции. На разбитом проселке карету затрясло; вскоре плечо заболело, а через час императора уже колотило от озноба. Он приказал гнать до намеченного городка. Пощупав его горячий лоб, Ивен распорядился, чтобы начальник конвоя сворачивал к первой усадьбе у тракта.

Наполеон приготовился отменить приказ, однако пальцы здоровой руки мелко дрожали. Пришлось повиноваться.

В небольшом поместье заночевали и провели весь следующий день. Курьеров Наполеон принимал лежа; секретарь записывал под диктовку, пристроившись у подоконника. Дальше ехали короткими перегонами. В одном городке Ивен забраковал дом из-за сырости, в другом Наполеон выставил местных чиновников, поймав себя на том, что второй раз задает один и тот же вопрос.

Постепенно тело крепло. Наполеон самостоятельно садился в карету, ходил по комнатам на остановках и разбирал почту прямо на ходу. Парижские министры требовали назвать точный день приезда. Копились указы по налогам, назначения префектов, списки новых наборов; после известия о ранении столица полнилась слухами о смерти государя.

Сам Наполеон рвался в Париж ничуть не меньше министров, причем государственные дела составляли лишь часть причины. В Мальмезоне сидел Саламандра.

Утром Ивен наконец разрешил длинный переход. Адъютант доложил, что свежую шестерку подадут через четверть часа, и Наполеон, дожидаясь упряжки, вскрыл правой рукой пакет с ночной почтой. До Парижа оставалось несколько дней.

Остаток пути заняли короткие переезды, перевязки и работа на почтовых станциях. На рассвете последнего дня Ивен снова сократил переход. Столицу отделяли три часа мерной рысью, но после первой перепряжки плечо разболелось, пальцы здоровой руки одеревенели. Жаловаться врачу Наполеон не стал и молча сдвинул бумаги на край сиденья.

К полудню навстречу потянулись военные курьеры и почтовые дилижансы. На станциях зеваки собирались у ворот и долго смотрели вслед императорскому кортежу. Большинство знало о ранении по газетным выжимкам и кривотолкам, мужики молча ломали шапки, женщины крестились. Разглядывая их сквозь стекло, Наполеон убедился в том, что министры не напрасно тревожились: столица должна была увидеть государя живым.

На последней станции перед заставой кортеж догнал Коленкур. После выстрела на фронте герцога Виченцского срочно отозвали: совету требовался доверенный человек, который сумел бы докладывать императору без чиновничьей патоки. Коленкур вошел в комнату, стряхивая дорожную пыль с ботфортов, терпеливо дождался, пока Ивен сменит корпию, и сел напротив.

Начали с деловой сводки. Коленкур отчитался по налогам, рекрутскому набору и размещению оружейных заказов, затем перешел к немецким союзникам. Князья пока присылали полки и подводы, хотя каждый старался выпросить отсрочку и урезать численность батальонов. Выслушав подробности, Наполеон спросил главное:

— Что в самом Париже?

— Ждут, ваше величество. Вдоль тракта стоят толпы, префектура с трудом удерживает народ.

— Знают, насколько все паршиво?

— Знают, что вы живы и въезжаете в город, этого довольно.

Ивен запретил откидывать верх кареты, позволив слегка раздвинуть портьеры. Наполеон спорить не стал: три часа на глазах у полумиллионного города ему сейчас было попросту не выдержать. Показывать публике государя, которого через каждые двадцать минут отпаивают каплями, тоже не стоило.

Коленкур ускакал вперед, чтобы навести порядок в Тюильри и выстроить караулы. Через полчаса Наполеон вновь занял место в карете. Ивен зафиксировал поврежденную руку мягкими валиками, уберегая ее от толчков, а в свой экипаж погрузил запас медикаментов на случай внезапного кровотечения.

Первые плотные ряды горожан увидели кортеж еще до городской черты. Ремесленники выбегали из мастерских, женщины поднимали детей повыше, лавочники стояли в дверных проемах. При виде императорской упряжи они исступленно кричали приветствия, обнажали головы. В окнах богатых особняков публика держалась сдержаннее и провожала карету долгими взглядами. Наполеон цепко отмечал каждую мелочь. Агенты тайной полиции исправно считали задержанных и записывали сплетни, зато настроение столицы лучше всего читалось по лицам на улице.

Ближе к бульварам кучер все чаще натягивал вожжи. Жандармы с трудом оттесняли людей к стенам домов, конные разъезды расчищали путь перед передней парой. Через силу выпрямив спину, Наполеон время от времени поднимал треуголку здоровой рукой. В ответ тысячи людей орали его имя, передавая крик от начала улицы до самого хвоста кортежа.

На одной из площадей выстроились ветераны-инвалиды. Один тяжело опирался на деревяшку, у другого пустой рукав был аккуратно подвернут, еще несколько стариков вытянулись за их спинами. Наполеон снял шляпу, опередив салют, и продолжал смотреть на ветеранов, пока кучер медленно вез его вдоль шеренги. За поворотом он откинулся на спинку: в плече снова тяжело запульсировало. Он не знал, было ли его видно сквозь полумрак, но заставлял себя реагировать, ведь он — император.

На въезде в квартал колесо угодило в глубокую рытвину. От резкого толчка Наполеон качнулся и вцепился правой рукой в кожаный поручень. На несколько секунд перед глазами потемнело, правда он удержал стон. Поравнявшись с каретой на повороте, Ивен сразу заметил его состояние и продолжил путь: повязка оставалась сухой, до парадного крыльца было меньше версты.

У Тюильри отдельные крики слились в сплошной рев. Площадь Карусель и прилегающие улицы запрудили тысячи парижан. Гвардейцы заранее расчистили коридор во внутренний двор, где министры, сенаторы, генералы и высшие придворные чины ждали государя. У парадной лестницы уже стоял Коленкур с дежурными офицерами.

Когда карета остановилась, Наполеон ступил на подножку и качнулся: долгая тряска вымотала его сильнее, чем казалось. В глазах потемнело. Несколько секунд он пережидал дурноту, пока снова не различил лица встречающих. Никто из свиты не посмел его поторопить.

Наполеон сам продолжил спускаться. На второй ступени ноги ослабли, и пришлось опереться на подставленный локоть Коленкура. Герцог молча помог ему сделать шаг по брусчатке. Сразу после этого император убрал руку и расправил плечи, а свиту приветствовал треуголкой, которую снял здоровой правой.

Офицеры взяли на караул. Увидев государя на ногах, люди за кованой решеткой закричали с новой силой. Наполеон направился к дверям. На парадной лестнице он оперся на плечо адъютанта, стараясь скрыть это от стоявших во дворе министров и дипломатов. Одного падения хватило бы, чтобы испортить весь эффект от возвращения.

Слуги подготовили покои. Рядом со спальней дежурили помощники Ивена, в кабинете на рабочем столе сложили срочные пакеты, из коридоров вынесли лишнюю мебель. Наполеон задержал взгляд на бумагах и прошел мимо: после нескольких шагов ноги налились тяжестью. Впервые за весь поход он добровольно отложил государственные дела до утра.

Ивен помог снять запыленный мундир, быстро сменил повязку и распорядился подать легкий бульон. Коленкур перечислил посетителей, получил два коротких указания и тихо вышел. Оставшись один, Наполеон перебрался в глубокое кресло у окна.

Даже сквозь плотные рамы доносились крики с площади. Кто-то выкрикивал здравицы, патрульные оттесняли зевак от решетки, по мостовой стучали копыта жандармских коней. Поддерживая покалеченную руку, Наполеон слушал город, куда рассчитывал вернуться с триумфом при совсем иных обстоятельствах.

Мальмезон находился в нескольких часах быстрой езды от этого окна. Там дожидался русский ювелир, с чьим именем связывали бесшумные ружья и наглые партизанские налеты, изменивший ход кампании.

Наполеон посмотрел на забинтованное плечо и едва слышно процедил:

— Сдохнешь, Саламандра, сдохнешь. Сам удавлю.

Только на четвертый день после приезда Наполеон велел разложить на столе генеральную карту Германии. Ивен отвел ему полчаса до отдыха, и на этот раз император уступил.

Прежде всего Наполеон отыскал на карте расположение ставки Кутузова. Старый русский фельдмаршал выдержал лютые холода и собственную немощь, хотя французская агентура уже не раз хоронила его в донесениях. Теперь он неспешно вел армию по германским княжествам. Наполеон рассчитывал заставить русских истекать кровью за каждую милю, а Кутузов принимал бой лишь на выгодных рубежах, уклонялся от генеральной рубки, берег полки и давал Александру недели на сколачивание коалиции.

Дипломатические успехи русского царя тревожили. Пруссия уже присоединилась к русским. Большинство мелких германских правителей пока соблюдали союзные грамоты, однако все чаще ссылались на разорение и нехватку людей. Александр охотно принимал немецких офицеров, обещал венценосным карликам неприкосновенность родовых владений и уверял, что после сокрушения французской власти казаки покинут германские земли.

С поляками положение складывалось еще тревожнее. Годами Варшава видела спасение в Париже, теперь русский царь сам начал тайные переговоры со шляхтой, суля ей королевство под собственным скипетром и широкую автономию. Насколько далеко готов был зайти Петербург, оставалось загадкой. Сдвиг уже наметился: вчерашние смертельные враги России внимательно прислушивались к ее посулам.

Проведя пером дугу вдоль позиций корпусов, Наполеон остановил руку. В нынешнем состоянии личное присутствие в войсках стало бы обузой для всей кампании. В седле он держался от силы десять минут, пара часов по колдобинам грозила новой горячкой, левая рука почти не слушалась. На поле боя ставку пришлось бы привязать к отапливаемому дому и свите лекарей, а при внезапном отходе солдатам пришлось бы спасать государя от очередного плена.

Признать это оказалось горше, чем терпеть перевязки, однако факты требовали трезвого решения.

— Кларка ко мне. И последние сводки из штаба.

Военный министр явился, приведя секретаря с двумя раздутыми папками. Еще до начала доклада Наполеон бегло просмотрел верхние листы.

Директивы маршалам он продиктовал в непривычном для себя тоне. Корпусам предписывалось держать локтевую связь, надежно прикрывать дороги к французской границе, беречь склады и крепостные гарнизоны. Встречный бой можно было навязывать при подавляющем перевесе; при угрозе обхода командиры должны были сразу отводить части. На местах им дали право маневрировать по обстановке, не дожидаясь курьеров из Тюильри.

Главное требование звучало жестко: сберечь армию. Кутузов мог занять сколько угодно дорог на западе, если за каждую милю расплачивался людьми. Франции позарез нужно несколько недель передышки.

Уточнив подробности, Кларк записал распоряжения и ушел рассылать эстафеты. Наполеон еще раз изучил карту. Воевать чужими руками он не любил, зато задачу маршалам поставил ясную: тормозить русские колонны вдали от Рейна и сохранить батальоны до дня, когда верховный командующий выберется из проклятого кресла.

После военных приказов секретарь принес пакеты министерства иностранных дел. Теперь Наполеону предстояла работа, с которой генералы на передовой справиться не могли.

Вена прикрывалась родственными узами двух дворов. Франц формально оставался тестем, Меттерних рассуждал о миротворчестве и европейском равновесии, а тем временем австрийцы стягивали к границам силы, мало похожие на скромный наблюдательный корпус.

Венскую дипломатическую почту Наполеон изучил особенно внимательно. Австрийцы требовали уступок в германских делах, настаивали на сокращении французского присутствия в Центральной Европе и недвусмысленно указывали, что судьба Польши станет главной ценой за их невмешательство. Вежливость этих нот подкрепляла полумиллионная армия, готовая через месяц ударить во фланг.

За выигранное время Наполеон был готов заплатить, правда цену собирался назначить сам. В ответе для Вены Франция соглашалась обсудить часть спорных территорий в Германии при условии строгого вооруженного нейтралитета Австрии и прекращения ее сепаратных контактов с Александром. Польский вопрос Наполеон пока отложил: преждевременная уступка сразу толкнула бы остатки верных польских полков к русскому царю.

Раньше переговоры с Британией казались нелепостью, зато теперь британские посредники осторожно прощупывали возможности для беседы. Лондон по-прежнему оплачивал коалиционные армии и стремился вытеснить Наполеона из европейской политики. При этом они внимательно следили, докуда Александр намерен довести свои полки и чего Петербург захочет после разгрома Франции.

Короткую депешу посредника Наполеон перечитал дважды. Англичане панически боялись французского преобладания, русское наступление на континент тревожило их так же сильно. На двух этих страхах можно было долго торговаться.

Инструкцию послу составили. Париж соглашался обсуждать общеевропейский мир при признании территориальной целостности Франции и ее законной власти. Твердых обязательств англичанам пока не давали. Надо было укреплять Лондон во мнении, что полный разгром наполеоновской империи оставит Александра единоличным хозяином Европы.

С возвращением государя дела в столичных ведомствах пошли быстрее. Министерства перестали вязнуть в согласованиях с временными комитетами и направляли доклады прямо в императорский кабинет.

На аудиенции потянулись послы германских дворов. Одни искали следы немощи в движениях хозяина кабинета, надеялись выторговать привилегии за сохранение союзных уз.

На шестой день Ивен разрешил ненадолго выйти к гвардейским частям гарнизона. Натянув парадный мундир, Наполеон медленно спустился во внутренний двор Тюильри и прошел вдоль первой шеренги. Дальше в коленях появилась слабость, плечо свело знакомой судорогой, и продолжать смотр не имело смысла.

Солдаты стояли в трех шагах. Молодые новобранцы жадно косились на перевязь, ветераны пристально вглядывались в лицо императора. Задержавшись перед строем ровно настолько, чтобы восстановить дыхание, Наполеон повернул обратно. Лишь за тяжелыми дубовыми дверями он позволил себе опереться на плечо подоспевшего адъютанта.

Через час император снова сидел за раскладным столом. Кутузов продвигался на запад с прежней осторожностью, Александр переманивал недавних союзников Франции, Вена торговалась за каждый параграф, Лондон выжидал, а маршалы отводили корпуса по разбитым германским дорогам. Выигрывать время теперь предстояло переговорами и сбережением армии; привычный удар всей силой мог не помочь.

Через несколько дней Ивен разрешил Наполеону работать почти по часу кряду. Долгую дорогу хирург по-прежнему считал безумием и на утреннем осмотре заявил что многочасовая тряска растревожит поврежденную кость и вызовет воспаление.

В тот же день Наполеон собрал в кабинете Камбасереса, Кларка и Коленкура. Он хотел понять, насколько затворничество в Тюильри полезно для империи и чего она лишится после отъезда государя к армии.

Камбасерес подтвердил, что эффект первых дней сохранялся. Сенат заседал в полном составе, префектуры опирались на прямые указы из Тюильри, а чиновники, уклонявшиеся от четких решений, внезапно прониклись рвением. Банкиры подписывали бумаги на прежних условиях, поставщики кожи и шинельной ткани исполняли армейские контракты. В департаментах охотнее набирали рекрутов после свежих монарших рескриптов в столичных газетах.

Наполеон прекрасно понимал цену этим успехам. Париж видел императорский кортеж на улицах, министры ежедневно входили во дворец, «Монитер» печатал законы — им этого пока хватало.

Кларк доложил о положении в Германии. Главная армия Кутузова продвигалась на запад. Французские маршалы исполняли последнюю директиву: удерживали узловые тракты, опирались на крепости и вовремя отводили корпуса при угрозе. За уступленные земли они расплачивались умеренными потерями и сберегли костяк дивизий вместе с тяжелой артиллерией.

Наполеон спросил, долго ли армия выдержит подобный маневр. По расчетам военного министра, русским требовались недели, чтобы добраться до французских границ, где им пришлось бы иметь дело с каждым арсеналом и укрепленным городом. Перелом наступит, если Александр приведет свежие иностранные армии.

— Что Вена?

По словам Коленкура, со времени предыдущего доклада положение почти не изменилось. Меттерних продолжал рассуждать о европейском миротворчестве, Франц сохранял корректный тон переписки, австрийцы спешно разворачивали крупную армию. Вена добивалась уступок в германских княжествах, прощупывала польский вопрос и скорее всего рассчитывала примкнуть к победителю в последний момент.

Наполеон провел пальцем по позициям корпусов. Если Франц присоединится к русским, Кутузов получит огромное подкрепление и новые направления для наступления, а французам придется растянуть заслоны до предела.

К этой угрозе прибавлялся разброд среди германских союзников. Саксония хранила верность, часть мелких князей исправно присылала подводы и рекрутов, остальные уже отправляли тайных эмиссаров одновременно в Париж и ставку Александра. Особенно тревожила Польша, еще недавно преданную Парижу.

Наполеон велел усилить агентурную работу в Варшаве. Пообещав Польше прежние границы, он сразу подтолкнул бы Австрию и Пруссию к Петербургу. Инициативу надо было удержать иным способом: подогревать раздоры среди польской знати и тянуть время.

Коленкур пододвинул свежую секретную записку. Британцы впервые ответили на осторожные предложения Парижа, их дипломат рассуждал о конечных целях России в Центральной Европе. Появление Александра на Рейне во главе объединенной армии угрожало британским интересам.

Прочитав донесение дважды, Наполеон вернул его Коленкуру. Для официальных мирных переговоров время еще не пришло; тайный контакт надо поддерживать и напоминать, кто останется хозяином Европы в случае падения Франции.

О Марии-Луизе и наследнике приходилось позаботиться отдельно. При прямом прорыве неприятеля к Парижу императрица-регентша и Римский король должны были сразу выехать из столицы с казной, частью двора и государственным архивом. Камбасересу поручили обновить порядок эвакуации и передать доверенным чиновникам запечатанные пакеты. Двор мог тронуться в путь при наличии надежного эскорта и сменных упряжек; Наполеона же удерживало состояние раны. Сам факт таких планов невероятно бесил Наполеона.

Император с каждым днем работал дольше. Ивен разрешил активнее двигать поврежденным плечом и снял жесткую фиксирующую повязку. Для верховой езды сил пока не хватало. Зато Наполеон свободно проходил через залы дворца, принимал троих просителей подряд и к вечеру возвращался за рабочий стол.

После очередной перевязки он осторожно разработал левую руку. Боль сохранялась, сустав двигался заметно легче.

Сложив корпию в саквояж, Ивен откланялся. Всего в полутора часах езды от Тюильри под стражей содержали человека, к которому Наполеон мысленно возвращался с того самого выстрела.

Император потянул за шнур звонка и дождался дежурного адъютанта.

— Завтра Саламандра должен быть здесь.