Кучер погнал лошадей, и карета с конвоем загрохотала по брусчатке, увозя Толстого в ночной Париж. Еще пару минут я простоял у входа. Вместе с Толстым я лишился хоть какой-то видимости нормального вечера. Я раздраженно дернул плечом, стены прежние, хозяйка прежняя, местная публика — бесит.

В салоне раскланивались двое последних гостей. Проводив их, Жозефина сослалась на головную боль, строго велела одному из них, полковнику, помнить о лекаре и ушла к себе. Тот проводил ее с такой рожей, что грош цена была его обещанию: плевать он хотел на врачей.

Оставшись с ним вдвоем, я опустился в кресло напротив камина и положил трость на колени. Полковник бережно прижимал перевязанную руку к животу, а здоровой то и дело тянулся к графину. Налакался он за вечер прилично, хотя язык еще ворочался и взгляд пока сохранял осмысленность. В прошлый раз он говорил, что ждет обоз из полка.

— Вещи брата привезли?

— Да притащили хлам какой-то, — полковник махнул рукой. — Саблю, письма эти… Слуга сундук в пустую комнату сгрузил, я дверь захлопнул и третий день туда не заглядываю.

Помолчав у камина, он принялся вспоминать, как мальчишкой тайком от старика таскал младшего брата на охоту. Тот вечно летел кубарем с седла, драл штаны, задирал деревенских, а ременя отхватывал в итоге старший.

— Девять лет разницы, — пробормотал полковник. — Гонору — сам меня вырастил. Вечно лез со своими поучениями.

— Раз лез, видимо, было за что.

Полковник покрутил бокал, разглядывая темное вино на донышке.

— Мы из-за этого однажды чуть на шпагах не сошлись.

Я не хотел спать, хотелось отвлечься от мыслей, поэтому дал ему договорить. Он опрокинул остатки вина, поморщился и добавил:

— Свиньей меня обозвал. Из-за бабы… из-за покойницы моей.

О как, раньше о жене он вообще не заикался. Женили его по молодости, отец оставил кучу долгов, поместье дышало на ладан, а барские запросы у семьи сохранились. Родня подсуетилась и нашла девицу из приличного дома с приданым, которого хватило на отцовские векселя.

— Я тогда думал: дело ясное, — сухо произнес полковник. — У нее деньги, у меня дворянская кровь. Всем удобно.

Саму девку он до свадьбы почти не видел. Уже после венчания выяснилось, что молодая жена любит книги, строчит длиннющие письма сестре, терпеть не может пьяные офицерские компании.

Продолжая разглядывать каминную решетку, полковник перечислял, как сперва запретил ей ездить к сестре, затем взялся вскрывать письма. После очередного скандала жена ушла ночевать к знакомым, и он приказал кучерам выезжать со двора только с его позволения. Вскоре одних криков ему стало мало — пошли хватания за руки, а там дошло до побоев.

— Один раз губу ей в кровь разбил, — выдавил он. — Потом она четыре дня из спальни носа не высовывала, я слугам велел врать, что приболела.

Я поставил бокал на столик чуть резче. После такого признания пить расхотелось. Мерзко все. Полковник заметил мой жест и отвел глаза.

Полковник видимо, решил выговорится, он рассказывал как ушел воевать еще при Консульстве и дома появлялся набегами. Каждый приезд проходил по одному сценарию: пару дней он держался, затем принимался командовать женой, перетряхивать ее ящики, проверять расходы и указывать что и как делать. Однажды брат застал их посреди такой сцены.

— Приперся ко мне в кабинет и выложил все, что думает, — полковник криво усмехнулся. — Я ему чуть челюсть не свернул. Удержался только потому, что родная кровь.

Покойному я мысленно поаплодировал. После очередной кампании полковник вернулся в пустое поместье: жена сбежала. Забрала немного денег, кое-что из одежды и уехала, пока его черти носили по фронтам.

— Я решил, что с мужиком спуталась, — признался он, растеряв всю спесь. — Так удобнее было… злиться что ли.

Он поднял на ноги родственников, растряс прислугу, сам мотался в соседний город, где ее якобы видели.

Через несколько месяцев ему сообщили, что женщину нашли в канаве, верстах в пятидесяти от тракта. Денег при ней не оказалось, платье было изорвано, шея свернута. Местные винили бродяг, хотя поговаривали и про ночное падение с обрыва: от кого-то она уходила через лес и сорвалась.

— Правды я так и не узнал, — произнес полковник. — Решил, что разбойники прирезали, велел жандармам лес прочесать. Понятно, никого не нашли.

Передо мной сидел пьяный мерзавец, и я никак не мог решить, чего хочется больше: врезать ему или уйти, оставив наедине с бутылкой. Сейчас полковник впервые выговаривал то, в чем всю жизнь боялся признаться даже себе.

Вновь сбиваясь, он заговорил о младшем. Брат оставался единственным свидетелем семейной грязи и потом еще пытался с ним толковать, однако полковник отмахивался. Дальше завертелось: Испания, переходы, лазареты; знакомых выкашивало десятками, на их место вставали другие. На войне легко забить голову делами.

— Мальчишку я берег, — выдавил он, глядя в пол. — Всегда. Даже когда он специально на рожон лез. Если б кто с ним так обошелся, как я с ней… на куски бы порвал.

Несколько секунд он сидел, опустив голову, затем добавил:

— А ее прикрыть некому было.

Я сжал трость и отвернулся. От его признаний делалось мерзко. Мертвой женщине на дне канавы от его соплей ни горячо ни холодно, зато ему теперь до смерти таскать внутри эту дрянь.

Поднялся полковник с трудом. Одной рукой он с плащом не справился, поэтому я позвал слугу. Кое-как одевшись, гость пробормотал что-то похожее на благодарность за беседу и побрел к выходу.

А я думал об Элен: как у нее каменело лицо при случайном упоминании первого замужества, как она лично перепроверяла каждую чертову строчку в счетах, даже доверяя человеку на все сто, и как до последнего тянула с просьбой о помощи, а прижатая обстоятельствами смотрела волком. До чертиков хотелось прямо сейчас оказаться рядом и спросить обо всем, о чем прежде молчал. Глупо, наверное…

На следующее утро с двумя вчерашними переделками «Сада» я управился быстро. Следовало взяться за очередной элемент стены, однако я очистил верстак и разложил перед собой плотный лист, стальную линейку и перо с чернилами. Впервые за долгие месяцы хотелось сделать вещь без чьего-то желания. Хотелось сделать что-то свое. Или что-то для Элен.

Первый эскиз я сразу отправил в мусор, вывел на бумаге знакомый изгиб саламандры и смачно перечеркнул набросок. Элен и так хлебнула лиха с моей славой, Отрядом и бесконечной французской паранойей насчет русских стрелков. Личная вещь должна была быть ее.

Надо начать с удобства. Элен с утра до вечера перебирала конторские книги, строчила письма, перекладывала бумаги и по пять раз на дню натягивала лайковые перчатки. Огромный «коктейльный» каст на приеме произвел бы фурор. Здешние дамы перед работой с пером поворачивали массивные кольца камнем к ладони либо убирали их в шкатулку. Элен терпеть такое ради показной роскоши не станет, поэтому сапфир надо посадить предельно низко.

Затем пришлось заняться сырьем. Мелкие камни для личных нужд мне позволяли выкупать через постоянного поставщика мастерской, разумеется, со строгой записью в гроссбухе: состав сплава, вес металла, вес вставок. К обеду принесли небольшую партию сапфиров, которые я разложил на белой бумаге у окна.

У меня были деньги, тратить-то их некуда, да и Толстой пару раз еще подкидывал зачем-то. Самый дорогой экземпляр оказался крупным, глубокого полуночного оттенка, с модной здешней огранкой. При солнечном свете он радовал глаз, возле свечи середина становилась черной и вязкой, как деготь. Для парадного ордена или броши размер сыграл бы свою роль. На пальце Элен, в полумраке гостиной, осталась бы унылая клякса.

Второй корунд подкупал чистым васильковым оттенком, пока лежал плашмя. Стоило повернуть его к окну и слегка наклонить пинцет, как в центре появлялось мертвое серое пятно — типичное «окно». Гранильщик пожадничал, погнался за каратностью и завалил павильон: нижние грани вышли слишком пологими, поэтому свет проходил сквозь камень и уходил через основание. Обыватель отдал бы за такую безделушку кучу золота; а вот мастеру на этот брак смотреть тошно.

Третий сапфир уступал обоим размером. Подцепив кристалл пинцетом, я поднес его к пламени свечи. При дневном свете цвет оставался чистым и прохладным, возле огня вся площадка сохраняла ровную синеву. Я поворачивал руку, менял угол, подносил камень ближе к окну — никаких провалов в центре. Безымянный мастер слегка ошибся в симметрии, разница между углами доходила до пары градусов, зато интуитивно нашел почти идеальную оптическую геометрию.

От рабочего азарта приятно закололо пальцы. В моем времени физику корунда знали назубок: показатель преломления диктует жесткие углы павильона, иначе камень хуже отражает свет. Здешние мастера работали на ощупь. Начисто переогранить сапфир в этой каморке, под надзором французов, я все равно не мог: нужных станков здесь не имелось. Зато полностью распоряжался оправой.

Местные ювелиры укладывали камни в золотой каст и подкладывали зеркальную фольгу. Блеклому булыжнику такой прием добавлял блеска, хорошему сапфиру закрытое дно мешало.

Для пробы я выгнул кольцо из мягкой латуни, убрал сплошное дно и сохранил узкий опорный рант по кромке рундиста. У свечей синий цвет сохранил чистоту, а при легком наклоне наблюдатель видел яркие отражения на гранях.

Одного открытого каста мне оказалось мало. Хотелось собрать вещь, которую парижский мэтр примет за обычную тонкую работу эпохи Ампира. А вот если вглядеться…

По периметру оправы я заложил четыре сквозных промывочных окна. Через них Элен сможет вычистить накопившуюся пыль обычной щеткой с мыльной водой, и камень сохранит блеск даже при ежедневной носке.

Главную хитрость я спрятал под посадочным пояском, разметив там гнезда для восьми крошечных бриллиантовых осколков. Здешние богачи выставили бы каждый карат напоказ в пышном венце вокруг сапфира, мне же нужен был скрытый нижний ярус. Сверху бриллианты оставались незаметными. При малейшем движении руки свечной свет отражался от них короткими белыми вспышками прямо под сапфиром, создавая впечатление внутренней подсветки.

Трижды перечертив сечение шинки, это такой металлические ободок кольца-основы, я поймал нужный баланс толщины. Верхний золотой рант обеспечивал прочность при ударах, нижние камни я слегка вынес наружу, чтобы вспышки появлялись по очереди.

Для проверки замысла хватало стекла. Восемь осколков каленого полированного стекла я наколол на черновой латунный макет, а сапфир прихватил временными зажимами. У окна получилась строгая, неброская классика для утреннего платья. Затем я прикрыл тяжелые ставни и зажег две сальные свечи. При повороте руки мелкие вспышки сменяли друг друга в глубине оправы, визуально увеличивая сапфир почти вдвое. Массивное бриллиантовое обрамление для такого эффекта вовсе не требовалось.

Весь фокус держался на прикладной физике и точном расчете. Местные ювелиры сочли бы подобное устройство бессмысленной тратой драгоценной крошки, поскольку привыкли демонстрировать стоимость камней сразу.

Теперь следовало проверить удобство. Протянув по латунному макету кусок перчаточной лайки, я нащупал легкий зацеп на углу крапана, тут же срезал его штихелем и заполировал переход. После обработки тонкая кожа гладко прошла по оправе, как по мылу.

Точный размер пальца по памяти угадывают только дураки, поэтому заднюю часть шинки я спроектировал гладкой и оставил хороший запас толщины. После примерки подгонка займет пять минут: рез, пайка, полировка — даже эксперт шва не найдет.

К сумеркам я закончил, соединив скромный васильковый сапфир, строгий парижский каст, скрытый нижний ярус и удобную посадку для женской руки, а в углу листа вывел короткую пометку: «Кольцо для Элен».

Утром кладовщик отсыпал в лоток запрошенное золото и отобранные накануне бриллиантовые осколки. Сапфир я заранее убрал в замшевый кармашек. За латунные макеты и стекляшки можно было больше не браться: началась чистая работа, где за любой косяк расплачиваешься собственным карманом.

С бриллиантами пришлось повозиться. Лишь профану восемь крошечных камней показались бы близнецами: у одного криво завалена площадка, соседний вышел чуть толще, третий при схожих габаритах давал более резкий блеск. Поставщики из моей прошлой жизни легко отгрузили бы калиброванную партию идеального размера, а здешний материал нужно сортировать. Я разложил россыпь по белому листу и долго тасовал камни пинцетом, проверяя их у окна и при свечах, пока каждому не нашлось подходящее место.

Такая возня только разжигала рабочий азарт. Самые чистые и яркие камни я отправил в теневые сектора, куда при движении руки попадало меньше света, экземпляры попроще разместил ближе к открытым граням. Под каждый индивидуально подрезал посадочное гнездо узким штихелем: здесь снять десятую долю миллиметра золота, там чуть приподнять плоскость. Из-за разницы в огранке блики появлялись с разными промежутками, и привычной механической скуки уже не возникало.

Разницу в посадке удалось бы заметить лишь через ювелирную лупу. Однако я терпеть не мог халтуру, поэтому продолжал работу, пока внутренний пояс каста не лег ровно.

Затем занялся шинкой. Первоначальный набросок выглядел чересчур хрупким, и я сознательно наварил золота в плечиках возле верхушки. На эти места со временем приходятся удары о столы, трение о дверные ручки и рывки при снятии перчаток. Тонкий переход лопнет лет через десять, чрезмерная толщина превратит изящную вещь в купеческий кастет.

Металл пришлось трижды отжигать, изгиб править на ригеле, а толщину постоянно контролировать. После пайки обод слегка повело в сторону. Казалось бы, мелочь; на женском пальце такая кривизна со временем натрет мозоль. Я выправил шинку на стальной оправке и вывел нужную геометрию.

Во время притирки нижняя часть шинки получилась непривычно массивной. Обычная подгонка по размеру такого припуска не требовала. Выходит, я заранее рассчитывал на долгие годы: усталость золота, изменение толщины пальца, возможный ремонт и повторную полировку лет через пятнадцать или двадцать. В рядовых подарках столь дальнего расчета от меня никто бы не дождался.

Остывшая заготовка разместилась на ладони и цинизм ремесленника дал слабину. Выходило смешно: полжизни клепал побрякушки для чужих свадеб, помолвок и капризных любовниц, а собственное кольцо опознал по заложенному в него запасу на двадцать лет. После такого врать себе уже не имело смысла. Если выберусь из французской переделки живым, предложу Элен выйти за меня.

После этого стало удивительно спокойно. Гадать за нее и заранее придумывать ответы — пустое дело. Мне полагалось спросить прямо; Элен могла согласиться, послать дурака к лешему или велеть еще подумать. Я отложил заготовку и взялся за инструмент.

Самым нервным этапом оставалась закрепка сапфира. С одного бока рундист оказался опасно тонким, что хорошо различалось под сильной лупой. Одно неверное движение давчиком, лишний грамм давления на металл — и на кромке появится скол, после чего вся двухдневная возня пойдет псу под хвост.

Уложив сапфир в гнездо, я начал осаживать золотой рант крест-накрест, микроскопическими шагами. Закрепил четыре базовые точки, проверил горизонт площадки и аккуратно повел металл по кругу. После каждого прижима брал тонкий деревянный щуп и проверял люфт.

У тонкого края рундиста я остановился. Золото почти готово, опасную грань от стального жала отделяли доли миллиметра. Давить на авось было глупо — из возраста дешевого риска я давно вырос. Сменив давчик на узкий полированный гладильник, снял микроскопическую фаску изнутри каста и почти без усилия дожал ободок. Сапфир удалось закрепить, сохранив кромку целой.

Лишь тогда я выдохнул. С нижними бриллиантами риска было меньше, зато кропотливая посадка забрала остаток сил. Каждый осколок входил в персональное гнездо строго под своим углом. Приходилось то и дело поворачивать кольцо к свету, проверять перекосы и срезать штихелем лишние заусенцы. Я несколько суток делал это кольцо. К сумеркам я закрепил все восемь камней.

Смахнув со стола стружку и убрав лишние надфили, я выварил кольцо в растворе и взялся за финишную доводку. Внутреннюю поверхность шинки выгладил шабером и полировальником до зеркального состояния, чтобы палец свободно скользил. Наружному золоту придал мягкий, благородный глянец, а львиную долю времени потратил на скрытые узлы, внутренние своды оправы, кромки промывочных окон и сочленения у плечиков. По таким углам, скрытым от глаз заказчика, всегда виден класс мастера.

Подцепив готовое кольцо пинцетом, я поднес его к пламени. По черновому макету со стекляшками можно было приблизительно судить о результате. Благодаря разнице в старинной огранке бриллиантов при покачивании оправы короткие яркие вспышки сменялись мягкими переливами, затем свет попадал на соседнюю грань. Ровной, механической последовательности не получалось, и именно этого я добивался.

Со стороны мелкие бриллианты оставались скрытыми. Наблюдатель видел насыщенную синеву сапфира и холодные искры у самого основания, стоило пошевелить кольцо. Днем оно выглядело строгой классикой, при свечах добавлялись сложные переливы.

Еще раз протянув по верхушке кусок тонкой перчаточной лайки и проверив все края, я натянул кольцо на деревянный ригель. Теперь думалось об одном: как оно будет смотреться на руке Элен через год, через десять лет, через четверть века, если нам выпадет такой срок. Впервые я всерьез допускал подобное будущее.

Для завершения нужна аккуратная промывка спиртом, контрольный осмотр закрепки и хороший футляр. Ультразвука, разумеется, не имелось. Основную работу я закончил и уже точно знал, ради чего старался.

Теперь надо вовремя убрать руки — главная профессиональная ловушка. За долгие годы практики я насмотрелся на виртуозов, которые никак не могли поставить точку. Лишнее касание полировального круга, ненужная правка штихелем, паранойя перфекциониста — и многодневный труд приходится отправлять в тигель. Я заставил себя отложить инструмент.

Оставалось подобрать футляр. Через контору мастерской я выкупил самую строгую коробочку: темная кожа, дерево, латунный замочек. Шелковый ложемент был слишком высоким и предназначался для громоздких дворянских перстней, поэтому подушку пришлось вырезать заново. Я посадил кольцо глубже, оставив между сапфиром и крышкой добрых три миллиметра, а шинку закрепил в упругой прорези.

Позолота, вензеля и резьба на крышке только мешали бы. В новом ложементе кольцо казалось меньше. На рабочем столе, среди эскизов, обрезков латуни и надфилей, я несколько дней занимался только им и привык считать его едва ли не половиной верстака. В кожаной коробочке остался крошечный драгоценный акцент.

Закрыв футляр я тут же снова поднял крышку. Передо мной лежал уже готовый подарок, который предстояло отдать навсегда. Я представил руку Элен на полированном столе и темную коробочку между нами, но дальше заглядывать не стал и снова закрыл футляр.

Вернувшись в свои покои, я убрал коробочку в верхний ящик комода. Там хранились лайковые перчатки, стопка дорожных записей и прочая мелочь. Кольцо положил у дальней стенки, чтобы до него легко было добраться и трудно заметить при беглом взгляде.

На несколько дней я оставил его в покое. После тонкой геометрии кольца я с удовольствием вернулся к ремесленной текучке: руки снова занялись обычной работой, и для лишних раздумий времени почти не оставалось.

По вечерам в салоне Мальмезона собиралось все меньше гостей. О Наполеоне сообщали скупо и противоречиво: лекарь успевал объявить об улучшении, следом курьер привозил из ставки новые тревожные слухи. Часть завсегдатаев Жозефины демонстративно манкировала приемами, пока здесь гостил русский генерал.

Такой размеренный порядок меня вполне устраивал. На фоне фронтовых сводок, способных в любой момент перевернуть карту Европы, обыденность казалась редкой роскошью.

О кольце я почти не вспоминал. Спустя несколько дней полез в комод за чем-то и, перерыв перчатки с бумагами, нащупал футляр.

Подержав руку на коробочке пару секунд, я аккуратно задвинул ее обратно в глубину ящика. Открывать не стал: в памяти сохранились все детали, вплоть до последней грани.

Еще бы умудриться выжить во всей этой круговерти…