Один из завсегдатаев Жозефины примчался из Парижа запыхавшийся и с порога выпалил: в свежем «Монитёре» напечатали реляцию из действующей армии. У типографий, по его словам, творилось форменное столпотворение. Парижане сбивались в толпы прямо на мостовой, читали вслух, подбрасывали шапки и орали здравицы императору.

После унылых сводок последнего месяца французов можно было понять. Люди истосковались по хорошим новостям.

К сумеркам гостиная набилась битком. Приковылял и раненый полковник. Рука у него все еще висела на перевязи, но держался он бодрячком и даже криво усмехался.

Позже всех доставили графа Толстого. Поздоровавшись с Жозефиной, Федор Иванович тяжело опустился в соседнее кресло и сразу спросил вполголоса:

— Что, правда разбили?

— Сейчас разберемся, — шепнул я, навострив уши. — Шумят так, словно Москву взяли.

Читать вызвался парижский чиновник. Расправив пахнущие свежей краской листы, он торжественно начал с первой колонки.

Написано было складно, да явным бахвальством. Сначала честно признали, что русские ударили крепко и на одном фланге даже потеснили оборону. Тут лично подскакал Наполеон, быстро навел порядок, подтянул гвардию и велел выкатить батареи. Французская пехота двинулась вперед, русские дрогнули и покатились назад. Следом шел привычный перечень трофеев: отбитые пушки, брошенные фуры, горы убитых.

Цифры потерь я сходу ополовинил, я уже успел узнать цену местной печати. Остальные подробности выглядели правдоподобно, даже с поправкой на пропаганду. Писари точно называли полки, направления ударов, генеральские фамилии, деревни и высоты, несколько раз переходившие из рук в руки. Для блеска они наверняка кое-что присочинили, хотя видно нашим в тот день все равно досталось крепко.

Наклонившись к Толстому, я негромко произнес:

— Похоже, всыпали нашим…

Граф напряг скулы. Лезть в спор с захмелевшими от радости французами, когда сам толком ничего не знаешь, он не собирался, но руки чесались, я его понимал.

В салоне поднялся такой шум, что чиновнику пришлось заново прочесть строки об отбитых батареях. Гости поздравляли друг друга и уже рассуждали, далеко ли успели отойти русские. Какая-то дамочка в кружевах с придыханием спросила полковника, двинутся ли теперь французские полки на восток еще быстрее.

Тот сухо повел здоровым плечом:

— Бумага, сударыня, гладкая. Пока от корпусных командиров не придут депеши, я бы повременил с выводами.

Спорить с ветераном никто не пожелал, главное публика уже получила: французские батальоны наконец наступали и теснили русских.

После чая чиновник взялся за продолжение. Теперь речь шла о каком-то вечернем бое. Один маршал бросил в контратаку свежую дивизию, другой удержал фланг, генерал корпуса сам двинул резервы. К сумеркам французы полностью вернули свои рубежи.

Опираясь подбородком на трость, я разглядывал гостей. За один вечер люди расправили плечи. Они спорили о пополнениях, высчитывали темп марша, гадали, куда отступят русские. Даже к Толстому лезли с расспросами вполне добродушно, даже без настороженности.

Полковник в общую трепотню не встревал. Подозвав чиновника, он забрал газету и принялся сам вчитываться в строки. Дошел до конца, вернулся к началу и снова перечитал место, где Наполеон лично выправлял положение на фланге.

Жозефина заметила его заминку:

— Вас что-то смутило, полковник?

— Да вот… Сам пока толком не разберу.

Окликнув чиновника, он спросил в лоб, весь ли текст дали в номер или часть потеряли. Тот побожился, что донесение напечатано целиком.

Офицер снова склонился над газетой, молча шевеля губами.

Сперва я решил, что его смутили цифры потерь. Затем сам добрался до странности.

В первой половине реляции Наполеон лез в каждую щель: прискакал, оценил, гаркнул, двинул резервы, выставил батареи. После того как кризис миновал, фамилия императора встречалась только в дежурных славословиях. Дальше распоряжались исключительно маршалы и генералы.

— Дайте-ка взглянуть, полковник.

Получив газету, я развернул ее на колене. Толстой придвинулся вплотную, и мы вместе прошлись по последним колонкам. Писари заливались соловьями насчет мужества пехоты, верности присяге и величия государева замысла. Новых приказов самого Бонапарта после кризиса на фланге в тексте больше не оказалось.

Граф ткнул ногтем в подозрительный абзац и убрал руку.

В гостиной уже обменивались догадками. Кто-то предположил, что император ускакал на дальний фланг. Чиновник заговорил о спешке при наборе номера, еще один гость заметил, что далеко не каждое слово монарха обязаны тискать в газете. Но общее настроение было таким, что такому «пустяку» решено не уделять время.

Полковник тоже поспешил успокоить дам, хотя порядок событий изложил четко: сперва Наполеон лично бросается в огонь и спасает фронт, затем исчезает из рапорта, оставив всю работу подчиненным.

Я еще раз проглядел финал.

Русских действительно потеснили, брошенные пушки тоже едва ли выдумали. Этот раунд остался за французами. Покоя мне не давало другое.

Буквально на днях тот же полковник рассказывал, как Бонапарт выезжает к поплывшим батальонам и одним своим появлением бодрит людей. Под русские пули император лез с расчетом, что он один мог сделать то, на что у десятка адъютантов ушло бы полдня. Ради такого он и рисковал шкурой.

Сегодня он поступил точно так же. После этого в донесениях командовали другие.

Мы с Толстым переглянулись. Жозефина расспрашивала гостей, когда прибудет следующая эстафета. Чиновник обещал на рассвете заглянуть в министерство, офицеры собирались разузнать новости через знакомых штабных.

К полуночи разговоры о великой победе поутихли. Теперь спорили о типографских опечатках, времени отправки курьера и человеке, составлявшем реляцию.

Уходя, Толстой молча вернул газету владельцу.

Проводив гостей, Жозефина велела дежурному лакею разбудить ее в любую минуту ночи, едва за воротами послышатся копыта парижской эстафеты.

Ночь ясности не прибавила. Жозефину дважды поднимали с постели из-за срочных пакетов, хотя утром в них обнаружились пересказы вчерашней передовицы. Оба корреспондента сами клянчили свежие вести.

За завтраком хозяйка дома распереживалась. Она то и дело подзывала лакеев, расспрашивала о парижских экипажах, сбивалась и повторяла одно и то же. Лезть к ней с утешительным вздором я благоразумно не стал.

Еще до полудня примчался первый вестник. Он только что виделся со знакомым столоначальником из военного ведомства и привез новость, от которой у нее перехватило дыхание.

Бонапарт ранен.

На прямой вопрос об очевидцах гость замялся. Чиновник ссылался на офицера, офицер — на прискакавшего из штаба курьера. Насколько тяжела рана и точно ли ранен император, никто не знал.

Со спокойствием вытянув из гостя все крохи, Жозефина поблагодарила его за усердие и распорядилась дать передохнуть лошадям.

Спустя час на крыльце объявился следующий доброхот. Этот сыпал подробностями о ночной эстафете в Тюильри. После прибытия курьера караулы у ворот якобы утроили, вход во дворец перекрыли, министры съехались ни свет ни заря.

— Самого вестового вы видели? — перебила Жозефина.

— Никак нет, мадам. Человек из канцелярии донес.

На этом она свернула расспросы.

К обеду появился слух: Наполеона убили прямо на поле боя, а в Париже медлят с манифестом, поскольку министры уже делят верховную власть и регентство.

Жозефина выслушала рассказчика, не шелохнувшись.

— Откуда сведения? — спросила она, когда тот иссяк.

Новость принесли из особняка сенатора, куда ее занес какой-то чин из министерства.

За подобные разведданные я не выложил бы и ломаного гроша, однако предпочел прикусить язык. Жозефину колотило от одной вероятности такого исхода. Развод давно оформили, титул ей сохранили, только прошлые годы сенатским росчерком из памяти не вычеркнешь. Она помнила Бонапарта нищим пылким генералом, консулом, триумфатором; помнила, как они до рассвета обсуждали европейские коалиции, а минуту спустя яростно лаялись из-за счетов модистки.

Если Бонапарт погиб, во Франции заполыхает задолго до того, как тело доставят в столицу.

Ближе к вечеру, уже в салоне заговорили о генерале Мале.

Старый чиновник из постоянных гостей напомнил, что после прошлогоднего заговора Париж готов поверить в смерть императора. Тогда хватило подложного сенатус-консульта и горстки заговорщиков, чтобы упечь за решетку министра полиции и на полдня парализовать столичную власть.

— Теперь с такой вестью в Тюильри любого вздернут на дыбу, — отрезал старик. — И правильно сделают.

Кто-то поддакнул: утром у Пале-Рояля жандармы скрутили горлопана, вопившего о гибели императора. Откуда тот набрался новостей — Бог весть. После прошлогоднего конфуза власти предпочитали сунуть крикуна в кутузку и только потом разбираться.

— А если подтвердится? — спросил я из угла.

Собеседники разом замолчали. Молодой сановник завел дежурную шарманку о законном наследнике, регентстве Марии-Луизы и точных инструкциях на случай беды.

Старый чиновник криво усмехнулся:

— Прошлой осенью бумаги тоже пребывали в полном порядке. Однако при Мале министра полиции связали раньше, чем хоть одна живая душа вспомнила о Римском короле.

После этих слов желающих рассуждать поубавилось. Марии-Луизе едва перевалило за двадцать, венценосному младенцу исполнилось два года. Кто-то уповал на верность Сената, другие шептались о роялистах, готовых при первой слабости трона достать бурбонские лилии. Офицеров занимала армия: маршалы станут подчиняться столичным депешам до тех пор, пока уверены в законности подписей.

Добрались и до Вены. Станет ли австрийский император защищать трон родной дочери или воспользуется случаем, чтобы урвать свою долю? За ответ никто не поручился.

Жозефина оборвала обсуждение жестом:

— Господа, вы с упоением делите наследство живого человека. Мне о его кончине никто не докладывал. Смените тему.

Спорщики тут же прикусили языки.

Толстого привезли под вечер, когда салон заметно опустел. Часть гостей тихо откланялась. Едва переступив порог, Федор Иванович оценил обстановку.

Обычно вокруг русского генерала собирались военные, дамы и чиновники. Одни выспрашивали про тактику, другие — про обстоятельства плена, третьи пытались выудить скрытый смысл газетных статей. Сегодня с Толстым поздоровались и сразу вернулись к прежним собеседникам.

Опираясь на трость, я первым подошел к нему:

— Надежного ничего.

— Про ранение говорят? — вполголоса спросил граф.

— Ага, уже и похоронили.

Толстой обвел взглядом настороженную залу:

— Заметно.

Вскоре к графу подсел раненый полковник. Они негромко поговорили о столичных пикетах. Самая обычная светская беседа особенно бросалась в глаза на фоне гостей, демонстративно державших дистанцию.

Со мной обходились точно так же.

Мужчина, еще позавчера донимавший меня вопросами о меткости русских егерей, столкнулся со мной у окна, ограничился коротким приветствием и поспешил к другому собеседнику.

Дама, которой на прошлой неделе я рисовал эскиз подвески, завела разговор о русском наступлении, осеклась на второй фразе и принялась сетовать на сырость.

Самое занятное удалось подслушать у дверей малой гостиной. Двое господ спорили вполголоса, не заметив меня за портьерой.

— Не понятно, чья там пуля.

— Допустим. А если русская? Попробуйте втолковать разъяренной толпе разницу между генералом Толстым и головорезами, которых теперь кличут саламандровцами.

Первый возразил, что Толстой сам в плену, а ювелир живет под надзором.

— Мы с вами это понимаем. Улице на это плевать.

Дальше слушать не имело смысла. Предъявить нам было нечего. Толстой давно не командовал Отрядом, я сидел в Мальмезоне и тем более не мог отдавать приказы русским стрелкам.

Логика сейчас парижан не волновала. Они привыкли связывать судьбу Франции с одним-единственным корсиканцем, которого могли убить. Совсем рядом находились двое русских, чьи имена прочно связывали с охотой на генералов.

Вернувшись в залу, я опустился рядом с Толстым.

Тот покосился на меня:

— О нас шепчутся?

— Прикидывают шансы. Если Бонапарта достали наши, разбираться в сортах саламандровцев толпа не станет.

Граф помолчал, разглядывая начищенные носки сапог, затем посмотрел на Жозефину.

Хозяйка дома читала очередную парижскую цидулку. Пробежав первые строки, она велела лакею придвинуть канделябр и продолжила.

Смерть императора опять никто не подтвердил.

Через час у крыльца остановилась карета Вателя. Чиновник с порога огорошил. Ватель отвесил короткий поклон и сразу объявил:

— Император жив, Ваше величество.

Закрыв глаза, Жозефина глубоко перевела дух. Плечи у нее дрожали.

— Сведения проверены? — тихо спросила она.

— Утром прибыли две независимые эстафеты из главной квартиры. В префектуре ручаются за достоверность.

Откинувшись на спинку кресла, она на несколько мгновений спрятала лицо в ладонях. Со вчерашнего дня любой стук копыт заставлял ее вскакивать. Теперь сил хватило лишь сидеть и дышать.

Ватель дал ей немного времени.

— Есть и другая новость, Ваше величество. Государь тяжело ранен.

Жозефина мгновенно отняла ладони от лица:

— Куда?

— Ружейная пуля.

Толстой покосился на меня. На русской стороне нашелся стрелок.

— Где это произошло? — спросила Жозефина.

— В разгар боя. Когда пехота подалась назад, государь лично выехал на линию огня. Подробной реляции в Париже пока нет, суть известна.

— Что говорят лекари?

Ватель тщательно подбирал слова:

— Пуля вошла возле плеча, повредила кость. Опасались обильного кровотечения.

Сместись свинец на пару дюймов, и не собрали бы императора.

— Ночь он выдержал, — продолжил чиновник. — На рассвете пришел в себя, узнавал окружение. Опасность остается: сильный жар, воспаление, общая слабость. Прогнозов не дают.

— Когда его доставят в столицу?

— Об этом пока и речи нет, мадам. Ему нужен абсолютный покой.

Помолчав, Жозефина задала главный вопрос:

— Стрелка нашли?

— Пока неизвестно, — официальным тоном ответил Ватель. — На том фланге вели огонь русские егеря, причем сразу из нескольких точек. Стрелковую цепь видели, конкретного человека выделить невозможно.

Жозефина повернулась к графу:

— Ваши люди?

Ответил чиновник:

— Полиция не располагает сведениями, связывающими этот выстрел с людьми генерала Толстого. Его Отряд находился на другом направлении.

Толстой удобнее перехватил перчатки.

— А словечко «саламандровцы» по столице уже гуляет? — спросил кто-то из гостей.

Ватель окинул меня тяжелым взглядом:

— Гуляет, да.

Прозвучало почти как обвинение.

— И что плетут?

— Все то же. Кто-то из штабных ляпнул, что достать императора мог лишь стрелок Саламандры, эту басню повторяли.

Жозефина нахмурилась:

— Если улик нет, зачем множить сплетни?

— Русские егеря выбивают офицеров, — Ватель развел руками. — В Париже эту тактику прочно связали с вашим русским гостем. Толпе подробности ни к чему.

Толстой недавно говорил, что молодым егерям захочется подстрелить чин познатнее, чтобы потом похваляться.

Вот и дострелялись. Наполеон лежал в полевом лазарете, а в Париже безымянного стрелка уже записали в мой личный диверсионный отряд.

— Стрелок мог понятия не иметь, по кому палит, — заметил я, размышляя о том, что командование пыталось особо не светиться в последнее время, как раз, чтобы не попасть под прицел.

— Следствие придерживается того же мнения, — подтвердил чиновник. — Для публики достаточно одного: пуля прилетела с русской стороны.

Жозефина отошла к окну. Несколько минут назад она едва держалась от облегчения, теперь напряженно смотрела во двор. Совсем недавно ее гости снисходительно обсуждали меткую стрельбу русских по командирам, от такой пули едва не погиб человек, с которым она прожила половину жизни.

Ватель кашлянул:

— Ваше величество, мне поручено передать просьбу.

Он подошел к ней вплотную. Я был достаточно близко, поэтому с трудом, но расслышал.

— Слушаю вас.

— В министерстве полагают, что визиты генерала Толстого в Мальмезон в ближайшие дни вызовут кривотолки. Прямого запрета не последовало. Вам настоятельно советуют проявить сдержанность.

Жозефина перевела взгляд с Толстого на чиновника:

— Статус графа изменен?

— Нет, Ваше Величество.

— Тогда приемы продолжатся заведенным порядком. Получу высочайший указ — поговорим.

Ватель почтительно склонил голову:

— Слушаюсь.

Он даже не попытался спорить. По вымученной чиновничьей выправке я заключил, что в Париже ожидали именно такого ответа от хозяйки Мальмезона.

Повторив, что состояние раненого внушает серьезные опасения, чиновник откланялся.

Толстой проследил за его каретой.

— Могло кончиться хуже, — негромко заметил я.

— Для императора — да, — отозвался граф. — А нам скучать точно не дадут.

Уже через час лакей подал Жозефине два письма от гостей. Автор первого слезно извинялся, ссылаясь на внезапную семейную хворь. Второй сообщил без обиняков, что появится в Мальмезоне после того, как из гостиной исчезнет русский генерал.

Хозяйка велела передать обоим вежливые ответы и вернула записки слуге.

Фамилию второго храбреца я помнил. Еще неделю назад этот господин до полуночи увивался вокруг Толстого и раболепно выспрашивал секреты русской пехоты.

Через два дня после визита Вателя свежий «Монитёр» наконец сообщал о ранении императора: пулю он получил в бою, врачи трудились над раной, штаб после его эвакуации действовал согласно утвержденной диспозиции. Французы отчитались об удержанных рубежах, взятых трофеях и отходе русских.

Я дважды перечитал колонку. Сперва — как русский, у которого каждая оставленная нашими пушка саднит в груди. Затем — с меркой человека, достаточно пожившего во Франции и научившегося искать смысл за треском официальных реляций.

Разгромом тут не пахло. Делиться этим выводом я не спешил. Слишком легко принять желаемое за действительное, когда других сведений нет.

На следующий день в Мальмезон приковылял раненый полковник. Пока салонная публика трусливо высчитывала дни, когда в гостиной не бывает Толстого, ветеран чихал на пересуды. Русская пуля убила его родного брата, и все же полковник входил в этот дом.

Толстой сидел в кресле. Последние дни Федор Иванович держался подчеркнуто невозмутимо, хотя выдержка давалась ему со скрипом. Стоило кому-нибудь заговорить об оставленной артиллерии, как граф начинал нервничать.

Опустившись напротив, полковник сообщил, что утром вскрыл два письма из действующей армии. Один из корреспондентов служил при корпусном штабе, второй тянул лямку в артиллерии.

— Штабной уверяет, что вашей армии грозил куда более жестокий разгром, — обратился француз к Толстому. — После первого удачного натиска наш корпус запросил свежую дивизию, чтобы дожать фланг.

Граф вскинул подбородок:

— Дали?

— Опоздали.

Дальше полковник разложил события по полочкам. Решив, что русский фланг вот-вот посыплется, корпусной командир потребовал подкреплений с артиллерией и рассчитывал до сумерек опрокинуть оборону, отрезав целое соединение.

В ту же минуту резервы понадобились на соседнем участке, где французы едва сдерживали русскую контратаку. Уступать пехоту соседу никто не пожелал, каждый тянул одеяло на себя. Пока адъютанты носились между ставкой и передовой, а штабные решали, кому помочь, русские успели вывести потрепанные батальоны, закрыть бреши свежими силами и развернуть батареи.

Когда французы получили разрешение атаковать, время уже ушло.

Подавшись вперед, Толстой слушал полковника как строевик и хладнокровно оценивал маневры. Услышав, что наши батареи успели уйти из-под удара, он перевел дыхание.

Мы сидели в теплой мальмезонской гостиной, цедили бургундское и по обрывкам частных писем пытались представить, как наши солдаты под огнем вытаскивали пушки из грязи.

Я слушал полковника и думал о Бертье, Мюрате, прочих командирах. Еще год назад рядом с Бонапартом находился начальник штаба, способный за считанные минуты превратить сбивчивые распоряжения императора в четкие директивы для огромной армии. Теперь Бертье лежал в земле. Погибли и другие ключевые генералы, причем к части этих могил приложил руку созданный мной Отряд.

Напротив меня сидел француз, чей брат погиб после такой охоты на командиров, и рассказывал, сколько часов потеряли штабы после ранения Наполеона. Радоваться не получалось. Придуманную тактику переняли сотни стрелков, большинство из которых никогда не слышали моих наставлений и сами выбирали себе цели.

Толстой нахмурился:

— Будь жив Бертье, депеши доставили бы быстрее.

— Пожалуй, — согласился полковник.

Помолчав, Толстой спросил:

— В штабах исход боя объясняют ранением императора?

— Как водится. Кому требуется оправдаться перед Парижем, твердят именно об этом. Боевые командиры судят трезвее.

С невольной гордостью полковник добавил, что Бонапарт вышколил армию, в которой генералы умели сражаться и без подсказок сверху.

Эта честность вызывала уважение. Мне не хотелось воевать против картонного противника, который рассыпается от одного выстрела. Наши заплатили на этих полях слишком дорого.

К девяти вечера почти все разъехались.

Я проводил Федора Ивановича до парадных дверей. Толстой положил ладонь мне на плечо:

— Выберемся, Гриша.

Я вздохнул и ответил:

— Скорее бы.

Карета с конвоем укатила по дороге.