До раскидистой ивы на краю поля, по прикидке Федота Сычёва, выходило аккурат триста двадцать шагов. Климов, понятно, тут же встрял:

— Да нету там трех сотен, брешешь ты всё.

— До канавы сперва дойди, — Федот даже носа от штуцера не оторвал. — А от нее до ивняка еще шагов сорок чистого поля.

— Ну, пускай хранцуз до канавы дотопает. Там ты ему и всыплешь.

На том и сошлись. Климов завалился боком на скатку шинели, а Федот снова занялся кремнем. Если через час роту поднимут в цепь, возиться с замком будет уже недосуг.

В роте Сычёву верили: глазомер у парня цепкий, рука твердая, спорил Климов больше по привычке. Еще осенью его приметил ротный, а когда ранило унтера, велел передать Федоту нарезной штуцер. Казенного оружия такого рода было мало, и случайному человеку его бы никто не доверил.

Поначалу Сычёв слишком уж старался сделать каждый выстрел образцовым. Мог держать француза на мушке до ряби в глазах, дожидаясь удобного момента, и упускал цель. Старики быстро вправили мозги: какая польза от меткости, коли супостат ушел, пока ты примеривался.

За зиму Федот пообтесался. Патронов попусту в цепи не жег, ворон тоже больше не считал. Мужики уже знали: раз Сычёв приложился к ложу и повел штуцером за кем-нибудь, скорее всего, сейчас выстрелит как надо.

Настоящих людей из отряда графа Толстого Федот ни разу не встречал.

Первые рассказы о них принесли артиллерийские ездовые. Сказывали, что у собрали особую команду и учат там стрелять по французскому начальству. Один ездовой клялся, что своими глазами видел такого стрелка возле батареи: тот ссадил верхового офицера с этакой дали, откуда палить только порох переводить.

Через неделю рассказчиков прибавилось.

К весне по полкам чего только не пересказывали. В одном месте саламандровец подстрелил адъютанта с депешей, после чего целый вражеский батальон угодил в болото. В другом четверо стрелков выгнали французских генералов со штабного пригорка. Кто-то уже уверял, что русского полковника уложили за шестьсот шагов.

— За шестьсот? — Тарасов щурился, ковыряя в зубе соломинкой.

— Так сказывали.

— Кто?

Рассказчик поскреб затылок:

— Егерь из соседнего полка.

— Сам видал?

— От других перенял.

— Ну, к вечеру уже на версту натянут. Дело известное.

Тогда посмеялись и разошлись, хотя Федот историю запомнил. Недели через две он ее снова услышал: расстояние выросло до семи сотен шагов, а полковника рассказчики успели произвести в генералы.

Старики над армейской трепотней посмеивались, молодые слушали охотнее. Особенно нравилось им само прозвище — саламандровцы.

Сперва так звали людей из толстовского отряда, сами-то французы «лешими» их прозвали почему-то. Потом кто-то окрестил саламандровцем меткого парня из третьей роты. Еще через месяц после удачной перестрелки у костра уже могли вполне серьезно сказать:

— Гляди-ка, чистый саламандровец!

В приказах такого слова, конечно, не было, наград за него тоже никто не давал. Зато на биваках спорили, чем именно служивый должен заслужить это прозвище. Одному хватало подстреленного офицера, другому и пяти метких выстрелов кряду. Тарасов рассуждал проще: толковый егерь сообразит кого выгоднее выбить, сделает дело и сумеет вернуться к своим.

Федоту такая мерка казалась слишком уж обыкновенной. Метко стрелять он и прежде умел, а хотелось ему чего-нибудь такого, о чем потом вспомнит вся рота.

За каждым старослужащим уже водилась своя история. Тарасов под картечью вытащил раненого поручика. Климов в декабре заметил французскую колонну в перелеске и предупредил командира. Пахомка под пулями протащил приказ через голое поле, куда остальные боялись и носа казать.

Про Федота пока говорили одно: глаз верный.

В двадцать один год хотелось большего. Весь день полк маялся в редком перелеске. По большаку носились ординарцы, ротных то и дело дергали к батальонному, так что на долгий отдых никто особенно не рассчитывал. Солдаты жевали сухари, подтягивали амуницию, чистили кремни и устраивались прямо на земле, стараясь урвать хоть немного сна.

Климов опять завел разговор про людей Толстого. На сей раз ему рассказали о стрелке, который ссадил французского полковника через реку.

— Через какую еще реку? — перебил Тарасов.

— Шут ее знает. Речка и речка.

— Стало быть, ручей переплюйный.

— С чего ты взял?

— Была бы река пошире, ты бы уже про французского генерала заливал.

Климов заржал вместе со всеми. Федот немного послушал и все-таки спросил:

— А ежели правда полковника достал?

Тарасов пожал плечами:

— Мог достать. Чего на войне только не бывает.

— Зато такого запомнят, — буркнул Федот.

Старый егерь покосился на него:

— Ишь ты. Славы захотел?

Сболтнув лишнее, Федот отступать не захотел:

— А хоть бы и так. Ты, дядька Тарасов, поручика своего вытащил — помнят. Климов колонну упредил — тоже в почете. А обо мне чего рассказывать?

— Французов бей да в яму раньше срока не лезь. Хорошая будет служба.

— Можно и французов бить, и отличиться.

Тарасов махнул рукой. Климов, конечно, случая не упустил:

— Слышь, братва! Сычёв-то наш уже подвиг себе присматривает!

— Отвяжись.

— Пущай теперь хранцузские полковники по кустам хоронятся. Федотка на охоту собрался!

Сычёв усмехнулся:

— Полковника не обещаю. А важного чина когда-нибудь достану. Вот увидите.

Климов потребовал свидетелей, Пахомка прыснул в кулак, а Тарасов цыкнул на обоих, чтобы дали поспать тем, кто успел задремать перед боем.

Через несколько минут у Климова на правом сапоге совсем разошлась подметка, и теперь он соображал, как выпросить у ротного сапожника кусок юфти.

Уложив штуцер на колени, Федот сунул под голову ранец и прикрыл глаза.

Под картечь ради пустого бахвальства он не полезет. Своя шкура дорога. И все же слова про важного чина приятно щекотали самолюбие. Раз уж ляпнул при всех, хорошо бы когда-нибудь дать мужикам повод припомнить этот разговор.

Для начала требовалось дожить до следующего боя.

Поспать удалось всего ничего. Вдоль перелеска шел унтер и вполголоса поднимал егерей. Мужики зашевелились: один торопливо затягивал ремень на пузе, другой запихивал в рот недожеванный сухарь, а Климов костерил свой сапог, у которого подметка решила отвалиться.

Федот продул полку, проверил кремень в губках курка и вместе с ротой двинулся за головным батальоном. Впереди уже трещала ружейная пальба, справа тяжело ухала артиллерия. Понять, что творится на поле по одним звукам было невозможно, дым скрадывал расстояние, стреляли сразу в нескольких местах.

Вскоре ротный махнул рукой, и стрелки рассыпались в цепь. Егеря пошли вперед, огибая батальонные каре. Слева держался Тарасов, справа поспевал Климов, унтер указывал им складки местности, которыми можно было воспользоваться.

Место досталось подходящее: покатые ложбинки, кустарник на буграх, впереди старая межевая канава. Французские застрельщики тоже старались держаться углублений. Сперва из-за бугров показывались синие плечи да кивера, вскоре неприятель ближе подобрался.

До первого француза было около двухсот шагов. Тот высунулся из-за куста и принялся целиться в русскую цепь. Федот вскинул штуцер, вольтижер сразу присел, и палец со спуска пришлось убрать.

Климов сгоряча выпалил из гладкоствольного.

— Мимо, чтоб его, — сплюнул он в траву.

Федот промолчал, через полминуты француз появился снова, теперь шагах в десяти левее.

Выждав, пока тот поднимется для выстрела, Сычёв плавно потянул спуск. После хлопка приклад толкнул плечо, а француз осел возле куста и больше не поднялся.

Федот сразу скатился за пригорок. Со штуцером спешить не получалось: отмерь порох, заверни пулю в промасленный пластырь, загони ее по нарезам шомполом. Пока управишься, солдат с гладким ружьем успеет два раза выстрелить.

Климов как раз бабахнул повторно.

— Зацепил? — спросил Федот, взводя курок.

— Коли не убил, штаны ему точно проветрил.

Следующую цель Сычёв присмотрел возле вражеской батареи, шагах в двухстах пятидесяти, может и дальше. Офицер метался между орудиями и саблей показывал расчетам на русские позиции. Когда тот задержался возле лафета, Федот выстрелил.

Разглядеть результат сквозь пороховой дым и людей возле пушки не удалось. Офицер исчез из виду, расчет продолжал бить картечью, так что Сычёв сразу спустился в ложбину и полез за пороховницей.

Французы полезли гуще, ротный свистком приказал отойти к соседней гряде, и егеря перебежками, прикрывая друг друга, сменили место. Оттуда Федот снял еще двух застрельщиков, которые слишком смело полезли к канаве.

Через какое-то время он уже перестал считать минуты. Пороховая гарь закрыла солнце, глаза резало, в горле першило. Французская пуля взрыла землю прямо перед Климовым и набила ему сухой глиной воротник. Тот сполз ниже, выругался так, что Пахомка прыснул, и полез вытряхивать землю из рубахи. Тарасов продолжал следить за кустами.

Справа стрельба стала плотнее. Мимо пробежали пехотинцы из чужой роты; один на ходу крикнул, что батальон теснят, другой уже звал готовиться к штыкам. Федот слушал вполуха. Перед ним хватало французов, чтобы не гадать, что творится на другом конце поля.

На их участке неприятель сперва полез вперед, надеясь добраться до русских штыками, затем подался назад. Сначала побежали двое, за ними еще с десяток. Пеший офицер кулаками разворачивал беглецов, а вскоре прискакал верховой и принялся палашом указывать им обратно в строй.

Унтер велел сместиться левее. Федот перемахнул через земляной вал и снова приложился к штуцеру.

— Шатаются хранцузы, — заметил Климов.

— Рано радуешься, — отозвался Тарасов. — Вон верховые их собирают.

После выстрела по застрельщику шагах в полутораста Федот занялся перезарядкой и услышал частый топот копыт. Приподняв голову над кочкой, он разглядел за французскими порядками нескольких всадников.

Держались кучно. Один впереди, рядом двое, остальные чуть позади.

— Штабные, видать, — прохрипел Климов.

Федот прикинул расстояние: триста сорок шагов, пожалуй, все триста пятьдесят. Для штуцера дальше лезть опасно, тем более всадники постоянно двигались.

— Генерал, небось, — Климов облизал пересохшие губы.

— Много ты отсюда генералов разглядел? Они ж теперь прячутся, — фыркнул Тарасов.

Климов промолчал. Мундир на таком расстоянии толком не различишь, зато возле переднего всадника постоянно вертелись ординарцы. Подскакивали, выслушивали приказ и уходили карьером к пехоте. Через несколько минут французские роты снова начали смыкать ряды.

Федот взял главного всадника на мушку. Тот то терялся за цепями пехоты, то снова показывался на пригорке. Попасть с трехсот с лишним шагов посреди боя было трудно даже для хорошего стрелка.

Справа из ложбины опять полезли французские застрельщики. Унтер гаркнул, чтобы егеря прижали их. Сычёв повел стволом вслед ближайшему вольтижеру, дождался момента, однако француз успел нырнуть в траву.

Федот опять посмотрел на конную группу.

Утреннее хвастовство неприятно скребло изнутри. Возле костра легко обещать, здесь же за затею расплачивались вполне настоящие Тарасов, Климов и Пахомка. В ложбине ползли застрельщики, стрелять надо по ним.

Загнав пулю в ствол, Сычёв опустился на локоть и вернулся к передовой цепи.

Еще два выстрела ушли в ложбину. Лишь закончив очередную перезарядку, Федот снова поискал глазами дальний бугор. Всадник оставался там же. Теперь он размахивал рукой, а французские офицеры возле него разворачивали отступавших солдат обратно.

Похоже, этот человек действительно распоряжался всем флангом.

И если Федот хотел попробовать достать его, долго раздумывать уже не приходилось.

После нескольких часов пальбы в нарезах скопилось столько нагара, что пуля на промасленном пластыре пошла вниз с трудом. Пришлось налечь всем весом, пока свинец не дошел до пороха.

Выбравшись наверх, Сычёв сразу отыскал знакомый бугор. Француз уже спешился и стоял возле коня. Подлетевший ординарец передал ему пакет и тут же поскакал обратно. Вскоре дрогнувшая неприятельская рота остановилась на склоне: офицеры пошли вдоль строя, окриками собирая солдат.

Федот уверился, что перед ним крупный начальник. К простому капитану через все поле с депешами столько людей не гоняют.

Тиральеры в ложбине подобрались на полтораста шагов. До француза возле коня оставалось около трехсот сорока. После нескольких часов порохового чада глаза слезились, от пушечной пальбы звенело в ушах.

Унтер потребовал прижать стрелков возле канавы. Федот выбрал одного из самых ретивых, выстрелил и снова потянулся за зарядом. Закончив, посмотрел на бугор.

Француз стоял почти в полный рост, чуть в стороне от коня. Один офицер держал поводья, второй показывал саблей на русскую линию.

Федот поднял щиток прицела и взял поправку на дальность. На учебной стрельбе да в тихую погоду с такой мишенью он справлялся. А здесь всё сразу мешало: несколько часов порохового чада выжгли глаза, вокруг люди, а француз мог в любой миг вскочить в седло или затеряться за пехотой.

Второго такого случая Федот мог и не дождаться.

— На генерала косишь? — хрипло спросил Климов, загоняя пулю в ствол.

— Гляжу.

Климов тоже посмотрел на бугор, затем вернулся к французским застрельщикам.

С колена Федот слишком высовывался над землей. Он лег плашмя, вдавил локти в сухую почву и плотнее упер приклад в плечо.

Француз исчез за пехотой, снова показался у крупа лошади. Один раз Сычёв уже приготовился стрелять, однако между ним и целью пронеслись двое конных ординарцев. Федот выругался себе под нос, убрал палец и несколько раз глубоко вдохнул.

Справа ударила русская батарея. Почти рядом французская пуля выбила из земли сухую глину. Сычёв прижался щекой к прикладу.

Француз повернулся боком и на несколько секунд остался на открытом месте.

Федот поднял мушку чуть выше плеча, учитывая дальность, выдохнул и потянул спуск.

После выстрела плечо получило тяжелую отдачу, перед глазами развернулось белое облако. Федот дождался, пока ветер унесет дым, и приподнялся на локтях.

Возле коня француза не было. На склоне суетились люди. Один офицер опустился на колени в траву, другой схватил за уздцы оставшуюся без седока лошадь и поспешно увел ее в лощину.

— Снял, кажись! — заорал Климов, выглядывая из-за кочки.

— Пес его ведает.

По всей цепи стреляли десятки ружей. На таком расстоянии Федот самого попадания не видел и приписывать себе лишнее не собирался. Через несколько секунд двое солдат подхватили кого-то под руки и потащили вниз по склону, а один из всадников во весь карьер ушел за пригорок.

Руки после выстрела мелко дрожали. Шомпол пошел криво; Федот чертыхнулся, выправил его и загнал новую пулю до упора.

Разглядывать бугор времени не было. Из ложбины полезли свежие застрельщики, следом показались батальонные колонны. Унтер засвистел, приказывая отходить к следующей высоте. Тарасов первым побежал назад, показывая остальным дорогу, и Федот с Климовым припустили следом.

На новом месте французов пришлось сразу встречать. Русская цепь отходила, останавливалась, давала огонь и снова пятилась. Во время короткой передышки Федот привалился спиной к земляному валу. Сам выстрел он помнил: мушку удержал, спуск потянул плавно, дальность взял верно. Мог попасть.

Под вечер егерей сменили и отвели за пологий склон. После затяжной пальбы плечо у Федота ныло, а глаза слезились.

Солдаты попадали на траву кто где. Одни полезли за флягами, другие пересчитывали патроны, Тарасов обходил людей своего взвода. Климов стянул правый сапог и с руганью приматывал подметку сыромятным ремешком.

— До ночи дотянешь, — буркнул Пахомка.

— Сапог-то?

— Да ты сам, язва.

Климов сплюнул и махнул рукой.

Федот дожевал сухарь, запил его теплой водой из манерки и прислушался. За холмом еще постреливали, хотя прежней частоты не было.

Первую занятную весть принесли водоносы из соседней роты. Во второй половине дня у французов на фланге случилась сумятица: штабные поскакали в тыл, вскоре туда же ушла повозка под конвоем. Один водонос уверял, что в ней везли раненого генерала. Другой видел только офицеров возле повозки и ручаться ни за что не хотел.

Климов сразу посмотрел на Сычёва.

Федот продолжал жевать. За сегодняшний день он уже слышал про отбитые пушки, которых никто из рассказчиков не видел, и про прорванную французскую линию, оказавшуюся при пересказе обычной стычкой.

Потом к ручью приехал ездовой с батареи и принес новость еще занятнее: ранили чуть ли не маршала.

Кто сказал?

Кум с соседней батареи, а тому кто-то из штабных.

Федот невольно сопоставил время. Тот самый бугор, лошадь, офицеры, человек, которого унесли сразу после выстрела. Сходилось.

Первым не выдержал Пахомка:

— Слышь, Федька… Ты ведь долго ловил того верхового?

— Было дело.

— Которого потом уволокли?

Тарасов тоже повернул голову. Климов охотно взялся рассказывать: Сычёв, де, примерялся черт знает сколько, потом ударил из штуцера, дым снесло — возле коня суета, а кого-то уже тащат под руки.

— Само попадание видал? — спросил Тарасов.

— Никак нет, дядька Тарасов. Дым закрыл. Когда стало видно, тот уже лежал.

— Кроме тебя туда стрелять могли?

— Конечно. Цепь длинная.

Тарасов вернулся к чистке ружья.

Пахомку такая осторожность разочаровала, приятнее было рассказывать про меткий выстрел своего человека. Через десять минут в соседнем взводе уверяли, что Сычёв из нарезного штуцера ссадил важного французского начальника.

Вскоре мимо бивака провели двух пленных. Один хромал, прижимая к груди окровавленную руку, второй быстро и сердито говорил с поручиком, который немного понимал по-французски.

Среди чужих слов солдаты вдруг разобрали знакомое:

— Император?

Француз что-то выкрикнул и вскинул здоровую руку. Ближайшие егеря сразу полезли с расспросами, а через несколько минут уже половина роты обсуждала Бонапарта.

Одни говорили, что Наполеон ранен. Другие слышали про маршал из его свиты. Самые расторопные успели даже объявить французского императора покойником.

— Языки бы прикусили, пустомели, — прикрикнул Тарасов. — До ночи Бонапарта еще дважды успеете убить.

От ротного вскоре вернулся унтер и уже серьезно сообщил: штаб действительно собирает сведения о тяжелом ранении французского главнокомандующего. Кто именно ранил и насколько тяжело, пока выясняли.

Климов уставился на Федота:

— Ты ведь аккурат тогда ударил, когда их пехота пятилась!

— Лица мы оттуда не разглядели.

— Конвой зато видели. Возле простого офицера столько штабных не вертится.

Еще через четверть часа прибежал егерь из другой роты:

— Где Сычёв? Федька, это ты самого Бонапарта… того…?

Федот поморщился:

— Кто тебе сказал?

— Наши слышали.

— От кого?

Егерь замялся:

— Из другого батальона передали.

— Вот у них и спроси. Я знаю не больше твоего.

Едва он ушел, Федота позвали к ротному.

Возле командира сидел батальонный адъютант с планшетом на коленях. Расспрашивали коротко и по делу: откуда стрелял, какой выбрал ориентир, сколько было шагов, что видел до выстрела и после, кто стоял рядом.

— Само попадание разглядел? — спросил ротный.

— Никак нет, ваше благородие. Дымом закрыло. Когда снесло, там уже человека поднимали.

Адъютант записал Климова, Тарасова, место в цепи и примерную дальность, после чего отпустил Федота. Ни похвал, ни обещаний награды не было, начальству нужны сведения.

У своих Сычёва уже поджидали солдаты из соседних рот. Всем хотелось услышать историю от самого стрелка.

Федот рассказал ровно то, что видел: группа всадников, ординарцы, спешившийся начальник, выстрел и люди, потом кого-то унесли.

— Стало быть, твоя работа? — спросил один.

— Не знаю.

Через некоторое время подошел другой:

— А сам-то веришь, что достал?

Федот помедлил:

— Взял хорошо. Попасть мог.

Третий явился уже в темноте:

— Так твоя пуля была?

На этот раз Федот задумался. Перед глазами снова возник тот бугор: француз возле коня, выстрел, дым, офицер на коленях, человек, которого тащат вниз по склону.

— Моет быть.

Произнеся это вслух, Федот впервые и сам допустил, что мог попасть именно в Бонапарта.

Утром ему хотелось одного хорошего выстрела, после которого мужики перестанут вспоминать верный глаз Сычёва. А сейчас его разыскивали солдаты из чужих рот и спрашивали, правда ли он ссадил французского императора. Причем с каждым новым рассказчиком сомнений становилось все меньше, хотя сам Федот видел меньше всех.

Ночью егеря улеглись прямо на сырой земле. Климов наконец бросил мучить сапог, обмотал ногу портянкой и натянул шинель до ушей. Федот устроил штуцер рядом, чтобы сразу достать его по тревоге.

Через некоторое время Климов заворочался:

— Федька.

— Чего?

— Подвинься, саламандровец.

Федот повернул к нему голову, хотел огрызнуться, потом хмыкнул и молча подвинулся.