Несколько дней я безвылазно ковырялся в мастерской и за петлями, тягами да медными лепестками почти перестал думать о войне. Возвращаться к ней оказалось тошно. По утрам я честно добирался в газетах до второй колонки и на этом сдавался: французские газетчики любой маневр называли «заранее продуманным маневром», а россыпь незнакомых деревень мне ровным счетом ничего не давала.

Когда Жозефина обмолвилась, что к вечеру ждет гостей и среди них будет офицер прямо из армии, я все же спустился в салон.

Толстого привезли перед самым ужином. Конвойный капитан передал бумаги лакею Жозефины, получил разрешение обождать в соседней комнате и устроился возле дверей. Молодцы французы, наловчились: генерала в оба глаза стерегут, еще и обставляют дело так, словно он самый дорогой гость на званом вечере.

Подойдя к Толстому, я тихо спросил:

— Что слышно?

— Глухо, — буркнул он. — Ты газеты же читаешь.

— Да там одна брехня.

Обсуждать при французах, где чьи полки стоят, не хотелось.

Гостей собралось немного, после переезда из Тюильри Жозефина строже отбирала публику для Мальмезона, поэтому почти все лица успели примелькаться. Исключением оказался тот самый армейский полковник.

Мужику было под пятьдесят. Левую руку он бережно придерживал у ребер, а садился боком, осторожно перенося вес тела на здоровую сторону. Свежая рана, сразу видно. Какая-то сердобольная дама полезла с расспросами, полковник отмахнулся: пуля прошла навылет выше локтя, лекарь обещал скорое выздоровление.

Толковый мужик, не любит рисоваться.

Когда речь зашла о боях, полковник отвечал скупо. В батальонах не хватает сапог, пополнение прислали зеленое, после последнего дела офицеры трое суток собирали солдат, разбежавшихся по кустам. Только то, что видел собственными глазами.

Один из гостей спросил, правда ли русские стали чаще выпускать стрелков вперед строя.

— Егерей у них всегда хватало, — спокойно отозвался полковник. — Беда в другом. Они больно придирчиво выбирают, в кого стрелять.

Я хмыкнул про себя.

— Возле батарей теперь не собираются кучей, — продолжил француз, повернувшись к дамам. — Если рядом эти «лешие», толпиться на виду — дурость.

Уголок рта все-таки дернулся. Речь явно шла о наших ребятах. Французы насочиняли столько баек, что сами стрелки сильно удивились бы собственным «сверхспособностям».

Через пару минут полковник вспомнил другую стычку и снова упомянул «леших», причем речь шла об обычном армейском полку. А еще он их назвал между тем «саламандровцами». Странно.

Толстой нахмурился. Это уже становилось интересным.

Улучив паузу, я обратился к полковнику:

— Простите, а саламандровцами вы кого зовете?

Тот посмотрел на меня с легким недоумением.

— Да егерей ваших.

— Всех подряд, что ли?

— Зачем всех? — Он поморщился, подбирая слова. — Тех, кто намеренно по офицерам стреляет. По офицерам, батарейной прислуге, адъютантам. Если вестовой пару раз между штабом и цепью пробежит, ему тоже недолго остается, коли русские приметили.

Мы с Толстым переглянулись. Генерал теперь слушал предельно внимательно.

— Вы про Отряд говорите? — уточнил я.

— И про ваших тоже. Про них в армии знают. Только теперь эта зараза по всем русским полкам пошла.

Вот это уже было новостью.

— И часто попадаются?

Полковник немного подумал.

— Достаточно. В одном деле у нас убрали командира батареи, следом поручика, который занял его место. Назавтра то же самое случилось у соседей. Потом еще раз. Рано или поздно люди начинают соображать, что к чему.

Пришлось придержать улыбку: радоваться такому рядом с раненым человеком было бы свинством. Гордость брала за то, что люди сами убедились, что сама идея работает, и начали перенимать ее, возможно, даже не дожидаясь распоряжений сверху.

Толстой моего воодушевления явно не разделял. Подавшись вперед, он спросил:

— Вы сами от русских это название слышали?

— Один раз.

Француз рассказал, как после боя через их позиции вели пленных. Среди них попался молодой подпоручик. Пока ждали конвой, разговорились, и русский сам назвал двоих стрелков из своей роты саламандровцами.

— Почему? — спросил Толстой.

— Сказал, бьют без промаха и только по офицерам. Я так его понял.

Толстой помрачнел. Причину я знал. Мы учили людей работать точечно. Генерал далеко не всякий раз представлял собой лучшую цель. Иногда толковый фейерверкер у орудия стоил десятка штабных, если именно он удерживал переправу. Случалось, командира следовало пропустить и дождаться курьера с депешей. Что именно из этого усвоила армейская пехота, оставалось большим вопросом.

Один из штатских подал голос:

— Сильно это мешает командовать?

— Мешает, — буркнул полковник. — Раньше молодой офицер мог полдня простоять на виду и думать только о приказе. Теперь крутит головой, прикидывает, откуда его могут заметить. Если рядом кого-то уже сняли, второй раз никто не сунется.

— Значит, русские добились своего?

Полковник посмотрел на спросившего.

— Выходит, добились.

Сказал он по-деловому, без злости.

— А словечко это давно у вас в ходу? — спросил я.

— Несколько месяцев уже. В армии все понимают, о ком речь. — Полковник покосился на меня, пожевал губами и добавил: — Сами понимаете, любви к этому названию у нас никакой.

При последних словах в голосе послышалось что-то личное. До сих пор он рассуждал как бывалый служака. Жозефина бросила на нас обеспокоенный взгляд.

Я не стал лезть с новыми вопросами. Полковник отвлекся на соседей по дивану, а я исподтишка присмотрелся к нему внимательнее.

Очень скоро причина стала понятна.

Всякий раз, когда кто-нибудь произносил «саламандра» или упоминал стрелков, полковник здоровой рукой машинально придерживал раненое плечо. По его словам, повреждение было легким, так что вспоминал он явно другое.

Когда гости снова оживились, обсуждая парижские слухи, я негромко спросил:

— Вы с нашими стрелками в том же бою сошлись, где вас задело?

— Я с ними не один раз сталкивался. — Полковник опустил взгляд. — Меня-то шальной пулей зацепило, в общей суматохе.

Он посмотрел на Толстого, затем на меня.

— Младшему брату вот не повезло. Роту в атаку вел.

После этих слов он так зло на меня зыркнул, что я решил, что на сегодня хватит расспросов.

Через несколько минут тему снова подняла одна из дам, поинтересовавшись, зачем теперь офицеров на батареях расставляют порознь.

— Русские вычисляют, кто командует, — объяснил полковник.

Говорил он вроде спокойно. Гибель брата не мешала ему трезво оценивать происходящее.

Кто-то из гостей тихо спросил, так ли все вышло в том злополучном бою.

Полковник несколько секунд разглядывал узор паркета, затем скупо рассказал подробности. Его младший командовал ротой. Батальон сперва держали во второй линии, позже подтянули к полковому штабу на край пологой высоты, откуда отлично просматривался участок предстоящей атаки. Там же находились несколько офицеров и пара вестовых.

Русские егеря подошли совсем близко по оврагу. Первые одиночные выстрелы французы приняли за обычную перестрелку боевого охранения. Затем пулю в плечо получил один адъютант, следом свалился штабной капитан. И это были не «лешие», те стреляют тихими хлопками, еле слышными.

— Брат как раз подошел к комбату за распоряжением, — продолжил полковник. — Ему оставалось развернуть роту влево. Приказ выслушал и тут же осел.

— Успели вынести? — вырвалось я.

— Да. Только толку… Четверть часа еще подышал, и все.

Полковник умолк, и несколько секунд его никто не тревожил.

Именно такую логику я сам вбивал бойцам в головы: выбирай человека, от которого сейчас зависит больше всего. Окажись на той высоте русский батальон, французский вольтижер поступил бы точно так же.

— Стрелка накрыть успели? — спросил Толстой.

— Нет. Наши заметили движение в перелеске, дали залп, а кто именно бил — Бог весть.

— Выходит, вы даже не знаете кто именно стрелял?

— Какая теперь разница? — Полковник пожал плечами. — Брату от этого легче не станет.

И правда, происхождение пули уже ничего не меняло.

За разговором внимательно следил еще один завсегдатай Мальмезона — пожилой отставник с явной кавалерийской выправкой. Прежде я слышал от него вполне дельные замечания, поэтому следующая реплика неприятно удивила:

— И все-таки дурная выходит война, господа. Выцеливать командиров и превращать офицерский мундир в мишень… Дикость какая-то. Охота на людей.

Полковник криво усмехнулся.

— Война вообще мало похожа на благородную дуэль.

— Это варварство, сударь! — не унимался старик. — Охота за эполетами!

Гости умолкли. Даже Жозефина опустила веер и повернулась. Я спокойно заметил:

— Эполеты здесь ни при чем. Если от решений человека зависит судьба батальона или батареи, противник постарается убрать именно его. Было бы странно стрелять мимо главной угрозы только из уважения к чину.

Старик возмущенно вскинул брови.

— Орудие или зарядный ящик — военная цель. Офицер же должен вести людей за собой!

— Потому его и лучше видно.

Француз уже набрал воздуха для ответа, когда раненый полковник перебил его:

— Русские здесь ничего нового не изобрели. Наши стрелки при удобном случае поступают точно так же. Мне больно видеть, как гибнут французские офицеры, тем более после смерти брата. Однако ожидать от неприятеля, что он станет щадить командира из уважения к его мундиру — глупо.

Отставник поджал губы и отвернулся. Судя по лицу, остался при своем мнении.

Я перевел разговор на более полезную тему:

— И как ваши полки теперь приспосабливаются?

Полковник охотно перечислял. Офицеры подходили к орудиям поодиночке, а за русскими позициями наблюдали из-за деревьев или плетней, выходя к строю только перед атакой. Поначалу над такой осторожностью посмеивались. Но после первых потерь перестали смеяться.

— И насколько это помогает? — спросила Жозефина.

— Головы бережет, Ваше Величество, — пожал плечами полковник. — Чудес не бывает: русские тоже мажут, наши стрелки выбивают их в ответ, просто теперь приходится постоянно учитывать еще одну опасность.

Толстой почти все время молчал, спрашивая лишь о дистанциях стрельбы да о разговорах с пленными.

Когда беседа пошла на спад, Толстой вернулся к вопросу:

— И все же тот пленный подпоручик… почему он назвал стрелков именно саламандровцами?

Полковник задумался.

— Хвастался, судя по всему. Говорил, эти двое в паре боев положили нашего полковника и кого-то из штабных.

— А другие пленные?

— Эти почти не говорили по-французски. Жестами показывали: этот достал офицера с невероятной дистанции, тот завалил майора, третий целил в генерала и чуть промахнулся. В общем, бахвалились перед нашими солдатами.

Я посмотрел на Толстого.

После ужина мы на пару минут отошли к окну, конвойный прекрасно нас видел, так что о тайном разговоре речи не шло.

— Что скажешь? — тихо спросил я.

Толстой посмотрел в дверной проем.

— Меня бесит, когда стрелок забывает задачу и прикидывает, какую байку будет травить. Видит егерь: на пригорке маячит штабной с аксельбантами, который здесь ни черта не решает. Рядом на батарее крутится безвестный поручик и картечью выкашивает нашу пехоту. Кого бить надо? Поручика, сию секунду! А дурак польстится на золотое шитье, чтобы потом перед ротой красоваться.

— Думаешь, таких много?

— Да пес его знает, — отрезал Толстой. — По паре пленных болтунов всю армию не судят.

Я снова заметил того самого отставного франта. Он смотрел на нас исподлобья и продолжал что-то доказывать полковнику. Похоже, старик не собирался закрывать тему русских егерей.

За кофе разговор начался снова, хотя я уже надеялся, что на сегодня с ним покончено. Полковник выговорился, Толстой сделал свои выводы, а мне хотелось добраться до комнаты и спокойно разложить услышанное по полочкам.

Пожилой отставник, назвавший русскую стрельбу варварством, выждал, пока Жозефина отвлечется на разговор с дамами, и вновь подсел к раненому.

— Поражаюсь вашей снисходительности, полковник. После гибели брата я ждал от большего ригоризма к подобным… стрелкам.

Полковник поморщился, устраивая перевязанную руку поудобнее.

— Предлагаете считать каждого русского егеря преступником?

— Я говорю о тех, кто целенаправленно караулит офицеров. Сидеть в засаде и хладнокровно выцеливать командира, когда рядом полно рядовой пехоты, — это уже за гранью честной войны.

Я слушал, разглядывая дно чашки. Как он разделил командиров от пехоты, молодец. Солдат не жалко. Сказки о «честной войне»? Объяснять что-то салонному чистоплюю не имело смысла.

Француз повысил голос:

— Представьте, что такого охотника берут с поличным. Вы посадите его под замок наравне с благородным офицером, взятым со шпагой в руке?

Во дурной. Так он о расовой чистоте договорится.

— И что вы предлагаете с ним сделать? — спросил я.

Старик окинул меня надменным взглядом.

— Как минимум такой субъект теряет права честного военнопленного.

До слов «расстрелять на месте» он все же не договорился, хотя присутствующие прекрасно поняли, куда клонит.

Толстой спокойно цедил вино, поставил бокал и негромко спросил:

— А если французский стрелок снимет русского полковника?

— Вольтижер действует в боевом порядке! — вспыхнул франт. — Он поддерживает свой батальон и не сидит в засаде ради офицеров-мишеней!

— Пулю в офицера пустить может?

— В общем бою — разумеется!

Толстой усмехнулся и отвернулся.

Раненый полковник тоже посмотрел на соотечественника с явным раздражением, хотя вступаться за русских не собирался.

Я молчал, сдерживался как мог. За время плена я наслушался от имперских чиновников и жандармов вещей похлеще. Но отставник, похоже, решил договорить до конца:

— Вы все сводите к частностям, генерал! Я говорю о самом способе! Господин Саламандра натаскивал людей на эту бойню.

— Моих людей учили выбирать на поле тех, от кого в данную минуту зависит исход дела, — ответил я, не сдержавшись.

— И хладнокровно их уничтожать!

— Да! На войне стреляют именно для этого!

Старик подался вперед.

— И вас нисколько не коробит, во что все это вылилось? Желторотые русские хвастаются, кто подстрелил полковника, кто генерала! Вы сами слышали!

— Из услышанного меня тревожит многое. Меткая стрельба моих бойцов сюда точно не относится.

Я уже собирался поставить чашку и выйти, только гость решил добавить:

— Еще бы! Сидя здесь, легко рассуждать о высоких материях! Ваши дикари сидят по кустам и стреляют французским дворянам в спины, пока их учитель греется под крылышком Ее Величества в Мальмезоне!

Полковник резко приподнялся с дивана.

— Сударь, вы забываетесь!

Француз осекся. Он явно понял, что хватил лишнего, однако спеси для извинения в нем оказалось слишком много.

Я сжал трость. Этот мерзавец меня действительно достал. Пока мой Отряд истекал кровью на переправах, я возился с медными безделушками во Франции. Плен оставался пленом, сколько бы вокруг ни было позолоты и портьер. Об этом я помнил каждый день.

Поднявшись из кресла, я подошел к французу и только через два шага сообразил, что привычной рези в суставах почти не замечаю. На трость я тоже не опирался: древко лежало поперек ладони, словно обычная дубинка.

Старик торопливо поднялся.

Остановившись возле него и не замечая вскакивающих вокруг людей, я процедил:

— Вы только что объявили русских солдат, которых я готовил, людьми без чести.

— Я говорил о… методах ведения боя…

— Вы назвали их дикарями. Повторите это мне в лицо. Здесь. Сейчас.

Со стороны Жозефины донеслось:

— Григорий Пантелеевич…

Я продолжал смотреть на француза. Покладистый ювелир из Мальмезона ему сейчас явно не мерещился; перед ним стоял русский офицер, которому очень хотелось проверить прочность его зубов. Дуэль? Тьфу на нее, я по-простому с ним разберусь, ведь я варвар и дикарь.

— Если вы превратно истолковали мои слова… — начал старик, стараясь расправить плечи.

— Я вас прекрасно понял.

Я перехватил трость поудобнее и тут наконец сообразил, куда меня несет. Еще немного — действительно дуэль. Русский военнопленный, живущий здесь с разрешения хозяйки дома, устроит дуэль после скандала в ее гостиной. Прекрасный способ сменить мастерскую на каземат в Бисетре.

Толстой положил ладонь мне на плечо.

— Гриша, — негромко произнес он с нажимом.

Рядом стояла Жозефина, крепко сжав пальцы перед собой. У дверей ждал конвойный капитан; ладонь он держал на эфесе полусабли, хотя вмешиваться не спешил.

Я опустил трость. Раненый полковник тем временем подошел к своему соотечественнику.

— Моего брата убил русский егерь. Причин ненавидеть эту войну у меня побольше вашего. И все же я не стану называть солдата палачом за то, что тот выстрелил в командира. На этом разговор окончен.

Он Произнес это тихо. Старик стушевался, повернулся к хозяйке дома и отвесил неловкий поклон.

— Ваше Величество, прошу простить мою горячность. Я позволил себе лишнее.

Жозефина слегка склонила голову, затем посмотрела на меня.

— И вы, Григорий Пантелеевич.

Оправдываться было глупо.

— Ваше Величество…

— Я настоятельно прошу вас помнить, где вы находитесь.

Я не стал спорить и двинулся обратно к своему креслу. Вот тебе и русский офицер. Мордобой чуть не устроил.

Гости понемногу возобновили разговоры. Кто-то нарочито громко заговорил о премьере в Опере, несколько дам окружили полковника, а старый франт тихонько выбрался из салона.

Толстой опустился в соседнее кресло. С минуту мы слушали светскую болтовню, затем он наклонился ко мне:

— Ты бы в следующий раз хоть ровесников себе для мордобоя выбирал. Мне тебя потом конвою сдавать — неловко выйдет.

— Очень смешно, — огрызнулся я.

Толстой усмехнулся в усы. На душе по-прежнему было гадко, благо глупостей на сегодня удалось избежать.

Я благоразумно пересел подальше от центра салона. Жозефина тем временем спасала вечер проверенным способом: рассадила гостей за ломберные столы, распорядилась подать свежий чай и втянула дам в обсуждение парижских сплетен. Общество быстро переключилось, чему я был только рад, устроившись в глубоком кресле.

Раненый полковник подошел ближе к полуночи, когда почти все остальные уже играли в ломбер.

— Знаете, как армия приспосабливается к вашим стрелкам? — негромко спросил он, садясь рядом.

Никаких циркуляров из военного министерства, по его словам, на этот счет не выпускали. Офицеры на передовой поумнели сами, набив достаточно шишек.

Один майор в их бригаде первым начал снимать золотые эполеты перед выходом на передовую. Накидывал простую шинель без знаков различия. Первые дни над ним открыто потешались. Потом в соседнем полку русские стрелки за полчаса уложили двоих командиров, красовавшихся в расшитых мундирах посреди строя.

— Теперь многие берут с него пример, — криво усмехнулся полковник. — Эполеты не все снимают, зато спеси поубавилось, верхом перед цепью не гарцуют, для наблюдения ищут ямы поглубже.

Французский майор, прятавший золотые эполеты, грел мне душу. Более наглядного признания заслуг нашего Отряда я бы и сам не придумал.

Затем полковник рассказал, чем за эту осторожность приходилось платить.

Буквально в прошлом месяце его батальон держал позицию бок о бок с соседями. С утра русские стрелки дважды обстреляли место, где собирались штабные, и полковой командир перебрался в овраг за перегибом холма. Оттуда он рассылал ординарцев по одному.

В разгар боя на левом фланге началась яростная перестрелка. Один за другим выбыли два ротных, крайняя рота дрогнула и попятилась. Соседи решили, что начался общий отход, и тоже тронулись назад. Командующий метался между ротами, пытаясь удержать людей, затем отправил вестового в овраг за приказом. Полковник со своей позиции происходящего просто не видел.

Пока гонец добрался до него по складкам местности, объяснил обстановку и повез ответную записку, еще одна рота уже отходила. По батальону пополз слух об общем отступлении. Офицеры бросились заворачивать людей, однако солдаты успели смешаться, и восстановить порядок стало труднее.

— Останься командир на гребне, он пресек бы это сразу, — подытожил француз. — С другой стороны, русские егеря влепили бы ему пулю в лоб.

Цена выходила вполне ощутимой. Спрятавшись от стрелков в низине, офицер терял драгоценные минуты.

— И как удержали позицию? — спросил Толстой.

— Император прискакал.

Полковник сообщил это с такой будничностью, словно речь шла о дежурном фельдфебеле.

Наполеон оказался неподалеку от дрогнувшего фланга, лично прибыл туда с небольшим эскортом, спешился и вышел к дороге на виду у отступавшей пехоты.

— Я стоял правее, — вспоминал офицер. — Сначала закричали у перекрестка, потом уже по всей цепи орали: «Император!» Офицеры использовали этот момент. Развернули беглецов, подтянули резерв с фланга, закрыли брешь. Бонапарт пробыл там от силы минут десять, а людям этого хватило, чтобы прийти в себя.

Кто-то все равно ушел в тыл, раненого ротного пришлось заменить, батальон удержался и к вечеру вернул потерянные позиции.

— И часто он так рискует? — спросил я.

— Редко.

Сам Наполеон, судя по рассказу, тоже сделал выводы. После нескольких русских залпов по свите император перестал таскать за собой плотную толпу блестящих адъютантов. Впереди местность осматривали дозоры, штабные держались дальше друг от друга, свиту растягивали вдоль перелесков. Подставляться под пулю гений войны явно разлюбил.

Вскоре полковник откланялся, а мы с Толстым вышли в пустеющий холл ждать его конвой.

Генерал раздраженно дернул манжет.

— Эта ярмарка тщеславия мне поперек горла.

Его беспокоило вполне понятное дело: если желторотому егерю до смерти хочется прослыть саламандровцем, он вполне может начать выбирать цель в виде офицера. На кой-черт ему невзрачный поручик, удерживающий роту, когда вдали маячит толстый генерал?

— Из Парижа мы им мозги не вправим, — заметил я.

— Это уж точно, — вздохнул Толстой. — Да и черт его знает. Может, француз встретил пару хвастунов, а мы уже по ним всю армию меряем.

У дверей вытянулся конвойный офицер. Толстой попрощались, он поклонился Жозефине и зашагал к карете.

Да уж. За один вечер набралось удивительно много новостей: французские майоры снимают эполеты, Наполеону приходится вытаскивать дрогнувшие батальоны, а русские егеря уже вовсю называют себя саламандровцами.

Только большинство этих стрелков меня в глаза не видело. Никто не объяснял им, почему в одном случае следует бить офицера, в другом оставить его в покое, а в третьем ждать вестового или артиллериста.

Хуже будет, если о саламандровцах всерьез заговорят в Петербурге и высочайших кабинетах. Наше самодержавие такой популярности ой как не любит. Решит Александр Павлович, что какой-то безвестный ювелир Саламандра слишком уж заслоняет собой заслуженный генералитет, и бедного Григория Пантелеевича отправят куда-нибудь подальше.

А вот это уже совсем не смешно.