Морозов.

Сразу вспомнил разговор с друзьями, когда они мне помогали в Хельсинки. Я тогда спросил Пашу, почему у него позывной «Кью». Паша хмыкнул и сознался, что сам толком не знает: прилипло и всё. Позывные в ордене раздавал Морозов, тот, что пришёл из госбезопасности. Сам придумывал, никого не спрашивал, и оспаривать не приходило в голову. Паша разок поинтересовался у него, почему «Кью», и получил в ответ:

«Потому что сидишь в мастерской и делаешь вещи, от которых потом зависит всё».

Паша не понял: «И что, это Кью?»

— «Ага».

На том объяснение и кончилось.

Волков тогда обронил, что Морозов слыл странным. А Паша заступился, что не странный, а другой. «Иногда скажет что-нибудь, сидишь потом и думаешь: откуда он это знает вообще? Такие вещи знал, которые… многие специалисты не знают».

Я ещё отложил себе на потом: поинтересоваться при случае, какой позывной достался Петру.

Вот и наступило это «потом».

— Знаю, — сказал я Полунину. — Заочно.

Старик кивнул и вернулся к списку, а я допил остывший чай.

Поезд вильнул к стене, не дойдя до моря совсем немного, и из щелей пропали и берег, и вода. Открылись ворота туннеля, состав нырнул под свод, в вагоне потемнело, а через минуту мы уже стояли в каменном мешке. Рядом с десяток путей, на двух дальних дожидались гружёные составы, вдоль стены тянулась платформа, и стены уходили вверх на добрых полсотни метров. Сверху мелкая решётка и голубое небо без единого облачка.

— Из вагонов не выходим! — громко объявил проводник. — Ждём последний товарный и зачистку!

Составы втягивались один за другим, лязгали стрелки. Потом снаружи заходили маги в брезентовых робах, и по обшивке пошёл частый стук.

В нашем проломе возникла усатая физиономия в туго затянутом капюшоне.

— Ого! — сказал мужчина, оглядев вскрытые секции. — Знатно вас разделало. Все живы?

— Все, — отозвался проводник.

— Чем это вас так?

— Коллембола. На равнине попалась.

— То-то я гляжу… — зачистчик поцокал языком. — Дурная в этом году миграция: то запаздывает на пару дней, а то вот такое устроит.

— Не то слово, — проводник махнул рукой. — Будто сговорились всей степью за один день пройти, а не растягивать на неделю, как прежде.

Тут зачистчика окликнули снизу, он гаркнул: «Держи!», перегнулся через рваный край, и под вагоном коротко полыхнуло. Потянуло палёным.

— Шустрая, зараза, — сообщил мужик и пропал.

После зачистки появились санитары. На носилках унесли водника. Полунин что-то быстро втолковывал им, пока мага перекладывали. Остальных пострадавших повели следом, всех до единого, и даму с перевязанной рукой, и усатого с ожогом в пол-ладони, давно им самим забытым.

В коридоре один из пассажиров, военной выправки, упёрся:

— У меня ссадина, сударь. Сса-ди-на.

— Так положено-с, — служащий даже не сбавил шага. — Ссадина от твари — не ссадина, а вопрос. Вдруг яд? Осмотр входит в стоимость билета, извольте пройти, через десять минут мы всех выпустим.

Военный хмыкнул и пошёл. Порядок мне понравился, и любезность тут ни при чём. Покойник на линии обойдётся дороге дороже любого лекаря, а дурная слава и того больше.

— Разместят в казармах при порте, — сказал Полунин, когда мы выходили из вагона. — Утром уходим первым же военным транспортом. Так что свидимся, Игорь Юрьевич. Братск городок такой, что при всём желании не разминёшься.

— Значит, до встречи.

Юра остановился рядом, поставил саквояж между ног.

— Про мастерскую. От вокзала через площадь и на набережную, там до конца, где краны. За кранами склады, второй ряд, там ворота с мотоциклом на створке, издалека видно. От ворот направо, вдоль забора, и упрётесь. Дальше жилья нет до самой стены, один пустырь, так что не промахнётесь.

— Найду. Спасибо.

Ванька топтался тут же и никак не мог придумать, зачем стоит. Поправил ремень, помялся.

— Игорь Юрьевич, а можно глянуть? — он кивнул на кобуру. — Я такой только на картинке в лавке видел.

Я вынул револьвер, откинул барабан и подал ему рукоятью вперёд.

Ванька взял обеими руками.

— Второй ствол у него под макр, — сказал я. — Держит заряд часа два, потом уходит.

— Работа мастерской Скрабеля?

— Ага.

— У инквизиторов у всех револьверы?

— У всех, так положено. Мы же боевые маги.

Мальчишка повертел оружие, заглянул в барабан, зачем-то понюхал и вернул с таким лицом, будто ему дали подержать чужого младенца. Потом кивнул и убежал на построение к своим. Полунин уже собирал студентов в колонну и голосом, поставленным на аудитории, наводил порядок.

Я не спешил уходить с платформы. Встал у столба и по одному снимал ауры сходящих пассажиров. Полторы сотни рисунков легли в память, и если хоть один из них всплывёт потом за морем, я буду знать, что хвост дошёл и сюда.

Проводник тем временем выпустил последнего пассажира, спустился сам и остановился напротив своего вагона. Стоял и смотрел на оплывший борт и на дыру там, где полагалось быть крыше. К нему подходили железнодорожники, жали руку, что-то говорили, рядом стоял проводник переднего вагона, и держались они чуть смущённо. Два вскрытых вагона, и ни одного покойника.

— Это не мне, — донеслось оттуда. — Это вон им спасибо, — проводник кивнул на колонну студентов, идущих по платформе. — Целый вагон лекарей ехал. Малым практика, а людям жизнь.

Я подошёл ближе.

— Что теперь с ним будет? — я кивнул на вагон.

— С этим-то? — проводник глянул на борт уже спокойно. — На ремонт откатят. Недели через две будет как новенький, — он вытащил из кармана часы, щёлкнул крышкой. — А состав через пять часов пойдёт обратно, до Новоархангельска. Вот только отцепят два битых вагона. Утром сюда, вечером туда, так и живём. Вечером-то тихо всё должно пройти, миграция к ночи успокаивается.

Он спрятал часы и посмотрел на меня.

— Спокойной дороги вам, ребята.

— Спасибо. И вам, сударь.

Из туннельной пристройки в город выпускал длинный коридор, а за ним открылся зал ожидания, и там уже начинался Балтийск: гомон, тележки, носильщики, встречающие в три ряда. Над головами держали листы бумаги с надписями цветными фломастерами: «Князь Реутов», «Артель Кожина», «Семья Головиных, трое». Люди находили своих, толпа убывала.

Я огляделся и заметил переговорный пункт при вокзале, слева от касс, восемь кабин, барышня за конторкой, очередь в три человека.

— На большую землю, — сказал я, протягивая бланк с номерами. — Петербург. И вторым звонком местное управление, колониальный отдел.

— На большую землю, — повторила барышня, принимая у меня бумаги. — Соединю, но предупреждаю сразу: слышно будет плохо. Кабина четвёртая, ожидайте.

Ждал я десять минут. Трубка ожила треском, сквозь треск прорезалось знакомое ворчание, и эхо, как всегда, опаздывало на полслова.

— Слушаю.

— Это я.

— О-о, — Пётр замолчал ровно на столько, сколько надо, чтобы посчитать по задержке, откуда я звоню. — Далеко забрался.

— Ещё дальше собираюсь. Как успехи?

— Разбираюсь. Два выпуска прошёл полностью, чисто, мимо канцелярии, как ты просил. Остальные добиваю, там кое-какие проблемы, но я всё решу. Дня через три вышлю. Куда слать?

— В колониальное управление. На Пономаренко.

Эхо честно донесло до меня паузу.

— Игорёк… Я не ослышался? Пономаренко?

— Не ослышался.

— Ну, гляди.

В гостиницу нельзя, до востребования конверт или пролежит месяц, или уйдёт не в те руки. А Пономаренко теперь мой, с потрохами. Вот пускай и работает. Не всё же мне наживкой.

— И вот ещё что, — я перехватил трубку. — Ухожу за море. Возможно, на неделю или полторы. Так что буду без связи.

Пётр помолчал.

— Совсем?

— Совсем.

— Ну, значит, буду ждать, — сказал он наконец, и голос вернулся в привычную колею. — Ты там поосторожнее, Игорёк. И честно скажи: ел сегодня нормально?

— Ел. Дважды.

— Врёшь ведь.

— Вру.

— То-то, — хмыкнул он. — До связи.

Второй звонок дали через три минуты, и слышно стало не в пример лучше.

— Пономаренко, — голос канцелярский, ровный, будто он и трубку снимал по уставу.

— Воронов. Как список?

— На две трети. Полный будет через пять дней.

— Хорошо. А что по слежке за мной?

— Пока непонятно, но я работаю, нужно ещё время.

— Понял. И вот ещё: на твоё имя придёт пакет из Петербурга, от частного лица.

— От частного лица, — повторил он.

— Внутри список фамилий. Сверишь с тем, что получится у тебя.

В трубке помолчали, и я почти видел, как он записывает мою устную просьбу к себе в тетрадь, чтобы она стала хоть каким-то документом.

— Принято.

Из кабины я вышел с чувством человека, уходящего в отпуск. Что мог, раздал. Дальше без меня.

Справку о рейсах и билеты на корабли нужно брать в портовом агентстве, через две двери от железнодорожных касс. Перед этим я снял плащ. Попробую купить билет как обычный пассажир.

— Вам в «Покровск» или в «Братск»? — служащий не поднял головы от журнала.

— В «Братск».

— В «Покровск» у нас портал под боком, три раза на дню ходят. А в «Братск» морем, караваны лишь по утрам, — он перелистнул страницу. — Пассажирские места… на завтра всё занято. Есть на послезавтра.

— А раньше?

— Раньше… — он поднял взгляд от бумаг и наконец посмотрел на меня, — если только по сговору с хозяевами груза, сударь. Грузовые своих берут, кого фрахтователь впишет.

— Давайте тогда билет на послезавтра, — я протянул деньги.

Через пять минут я стоял на улице с билетом в кармане. Пошёл к набережной, накинув на плечи чёрный плащ. Седельные сумки хороши всем, кроме одного: носить их человеку не полагается. Крепления под багажник, жёсткая спина, короткий ремень. Я перекинул обе через плечо, сверху лёг чехол с дробовиком, и уже через квартал пряжка нашла себе место на ключице и возвращалась туда, как ни перехватывай.

Такси подкатило само.

— Куда изволите, сударь?

— Пешком дойду. Город небольшой, весь внутри стены.

— Дело ваше, — таксист не стал настаивать, лишь бросил взгляд на плащ. — Не запаритесь?

— Ничего.

Он уехал искать пассажира посговорчивее, а я пошёл дальше. Насчёт «запаритесь» таксист ошибался: маг жизни гонит лишнее тепло через кожу не задумываясь, как не задумываются о дыхании. Плащ грелся на солнце, а я нет.

Вышел на центральную площадь, а за ней открылась набережная. Слева, ближе к выходу в море, стояли военные корабли, два низких серых корпуса с чехлами на орудиях. Правее теснились охотничьи, рыболовные и грузовые, борт к борту, в три слоя. Ближе к центру, за молом, белел яхт-клуб, и там места хватало всем, суда стояли просторно, как господа в театре.

Я пошёл по набережной в сторону кранов, как советовал аспирант. Народу тут хватало, шли разом: грузчики, конторские, бабы с корзинами, матросы. Но чёрный плащ работал лучше гудка. Передо мной расступались за полшага, не глядя в лицо, и в толпе с двумя сумками и чехлом это стоит дорогого.

От воды пахло не морем, как в «Павловске», а мокрым канатом, рыбой и мазутом в равных долях. Справа шли конторы, склады, вывески: пароходство, страховое общество, ещё одно пароходство, кабак, лавка судовых припасов, снова кабак.

Через километр народ поредел. Пошли краны, ржавые суда, поднятые на берег, штабеля бруса, вагонетки, узкоколейка через дорогу. Запахло горелым.

Справа открылся сухой док. На клетях стояло судно с ободранным бортом, по железу били вразнобой, а у дальней стенки водник вынимал из бухты прогулочную яхту, вода под днищем вспухла горбом, подняла её, пронесла и уложила на подставки мягко, как ладонью, только кильблоки скрипнули. Дальше маг огня вёл струёй пламени вдоль днища вытащенного баркаса, снимая наросшую за навигацию бороду из ракушек, и пахло от этой работы горелой известью и сбежавшей из кастрюли ухой.

Сзади затарахтело. Меня догоняла странная машина, не грузовик даже, а самоходная платформа, голая рама на колёсах, руль да сиденье, мотор под настилом. Всю её заставили мешками, и ехала она чуть быстрее меня.

— К мастеру нашему⁈ К мотоциклетному⁈ — парень лет двадцати кивнул на мои сумки, перекрикивая собственный мотор. — Садитесь, по дороге!

Я закинул сумки на мешки и сел сверху.

Навстречу, вжав голову в плечи, пронёсся мальчишка на велосипеде, с полотняной сумкой через плечо. Платформа ему посигналила, он не обернулся.

Месяц назад я проехал бы весь этот город за двадцать минут, от вокзала до последнего забора. Теперь трясусь на чужих мешках и жалею о том, что отказался от такси.

— Вам туда, — парень притормозил у поворота, — где ворота.

Ворота подходили под описание слово в слово: на левой створке синей краской выведен мотоцикл, в профиль, с непропорционально большим передним колесом. Рисовал явно не художник, но человек знающий: спицы, вилка, глушитель — всё на своих местах.

Дальше и вправду шёл пустырь. Полоса битого кирпича, потом лопухи по самый пояс, а перед ними приземистое строение под шифером, с высокими воротами. Во дворе стояли четыре мотоцикла с высокой посадкой, на широкой резине. У самого входа, под навесом и отдельно от всех, стоял низкий мотоцикл. Рама заокеанская, посадка низкая, двигатель двойкой, цилиндры разведены углом наружу, прямо под ветер. По баку пущен языками рисунок огня. Для колоний, где полгода жара, лучше не придумаешь: остывает за счёт воздуха и водянки не просит.

Ни собаки, ни сторожа. Двери гаража стояли настежь.

Скан я держал с самого вокзала, вполсилы, по привычке, как держат руку на поручне в трамвае.

За полсотни метров до дверей он упёрся в два контура.

Фиолетовые. Ровные, полные, без единого разрыва. Ни защиты, ни маскировки, ни попытки притушить. Так не ходят те, кто прячется. Так ходят у себя дома.

Я поставил сумки на землю и переложил дробовик в чехле в левую руку.

Двое. И ни один не прячется.

По Анне я знал, что фиолетовый контур ещё не означает вора в чужом теле. Знание это удобным так и не сделалось. Оно означало только одно: кто передо мной, придётся решать самому, без устава.

Я поднял сумки и пошёл к дверям. Из мастерской почему-то тянуло не только привычным маслом и бензином, но и, совершенно не к месту, свежей сдобой и мятой.

Мастерская оказалась просторной. Верстак во всю длину, над ним инструмент. На верстаке лежал разобранный двигатель, поршни в ряд, кольца стопкой на чистой тряпице, крепёж по банкам, на каждой бумажка с номером. Тут же, прижатая гайкой, бумага со столбиком цифр. В дальнем углу бормотал приёмник, обещая завтра ветер с северо-запада.

В другом углу стоял столик с диванчиком и двумя протёртыми креслами. В левом кресле, свернувшись клубком, спал рыжий кот.

Двое стариков склонились над двигателем и меня не заметили, потому что громко спорили.

— … говорю тебе, паронит сюда не пойдёт, поведёт его. Медь клади.

— Медь может не выдержать.

— Выдержит. А паронит свой прибереги для тех, кого не жалко.

Оба мужчины стояли в брезентовых фартуках. Тот, что пониже и покрепче, держал в руках прокладку и смотрел на неё с отвращением. Второй, повыше и суше, с очками, сдвинутыми на лоб, стоял вполоборота, и я готов был поспорить, что дверь и окно он держал в поле зрения.

— Гена, у тебя гости, — сказал он, не оборачиваясь. — И, кажется, по мою душу.

Он тут же обернулся. Взгляд прошёл по мне сверху вниз и обратно за пару секунд, и я успел прочитать маршрут: руки, чехол, разворот плеч, пространство за моей спиной. Так смотрят оперативники, даже если уже десять лет как на пенсии.

— Здравствуйте. Воронов, насколько я понимаю, — продолжил длинный в очках. — Проходите, не топчитесь на пороге.

И указал на столик с креслами.