Сто.

Дальше считать смысла не было.

Волна тварей вошла в зону огня, и передней линии просто не стало. Полсотни амбразур с левого борта ударили разом. Огонь пошёл первым. Огонь всегда идёт первым. Следом лёг лёд, за льдом полетели камни и воздух.

Вторая волна тварей шла по телам первой, проваливаясь в мягкое.

Ударило главным калибром в голове состава. Через полсекунды в хвосте. Дрожь по раме состава, купол тряхнуло, с потолка сыпануло ржавой пылью, в зубах зазвенело. Ещё раз. Ещё. Орудия работали в темпе, и между двумя ударами я успевал сосчитать лишь до трёх.

Третий снаряд разорвался иначе, без осколков, над местом падения развернулась огненная воронка, она выжгла круг шагов в тридцать и опала. В дело пошли макры.

Часть зарядов была усилена магическими кристаллами, и снаряд ложился огнём, воздухом, водой или камнем. Ближе к хвосту ударили воздушным, и серый жгут прошёл над полем наискось и уложил мелочь, словно косой.

Шестиногий принял простой снаряд в грудь. Сел на задние, поднялся, пошёл дальше. Второй, магический, снёс ему башку, и туша прошла ещё десяток шагов, прежде чем завалиться поперёк собственного следа. Мелочь полезла на неё как на холм.

Никто не разбегался. Миграция не разбегается, у неё есть направление, а поезд шёл поперёк.

Скорость мы не сбросили. Ни на километр. Правило тут простое: встал — значит, умер. Машинист его знал, и всё, что творилось вокруг, его не касалось.

А под колёсами состава хрустело, тащило, било в раму. Кто-то довольно внушительный проехал так метров двести, цепляясь за днище, пока не сорвался.

Я провернул купол по кругу.

С правого борта — спины. Те, кто перевалил пути раньше, чем мы оказались на них. Твари уходили вслед волне и не оборачивались. Миграция не разворачивается. По уходящим не бил никто, незачем. Полоса там лежала вытоптанная до земли, по ней волна уже прошла.

Слева клином шли броненосцы, главный впереди, остальные в его след. Второй шестиногий держался в четырёхстах метрах, параллельно путям, и в его сторону не бил никто: далеко, не достанут, а лишь разозлят.

Купол на соседнем вагоне занимал огневик. Из его амбразур хлестало длинными языками, вниз и вбок, по крыше тянуло гарью и жжёным мясом. Металл вокруг его рук налился вишнёвым, как заготовка у кузнеца перед ударом молота.

Я не тратил источник. Я считал.

Ширина полосы. Волна шла лентой поперёк дороги, километров семь, может, восемь. На такой скорости двенадцать минут. Двенадцать минут вот этого.

Плотность. У самой насыпи крупных больше, чем в двухстах метрах, и разрыв растёт. Значит, часть привлекла не миграция, а шум и кровь сородичей, и чем дольше мы здесь, тем больше их станет у путей.

Расход. На крупную тварь из амбразур уходило по пять-шесть зарядов. Мелкой хватало одного, да её всерьёз никто и не брал, сама гибла под общим накрытием. Роскошь. Так работают первые минуты боя.

Позади, в километре, по расчищенному ползли четыре товарных. Ради них всё это и затевалось. Мы идём, чтобы прошли они.

Рука так и лежала на рукояти револьвера, убрал её.

Рёв снаружи стоял сплошной, без отдельных голосов.

Пятая минута.

На седьмой я заметил, что тварей стали валить ближе.

Раньше их разбирали метрах в ста, на подходе, и до насыпи доезжали ошмётки. Теперь били в полста. Потом в тридцати. Один из броненосцев дошёл до самого щебня, ткнулся в него мордой и только там сложился, так что я успел рассмотреть сколы на его щитках.

Вода у водников закончилась. Двух кувшинов хватает надолго, если считать каждую стрелу, а считать тут уже никто не мог.

Огонь пошёл реже и короче. Уже не шары, а короткие плевки в упор.

И тогда над крышей впереди идущего вагона провернулась башенка. Ствол пошёл вниз, поймал скопление тварей и застучал. Через полминуты вступила вторая, потом третья, и по крышам посыпались гильзы, как горох по жести.

Восьмая минута. Бой.

Сверху я разглядел всё, что мог, а огневая точка подо мной простаивала. Внизу дробовик и свои, а сюда пусть лезет тот, кому есть чем работать через эти амбразуры. Я развернул купол, нащупал ногой лесенку и спустился.

В вагоне стояла духота. Водники высушили воздух до звона, в горле першило, тянуло горелым. По проходу катался пустой кувшин, и никто его не подбирал.

Проводник обнаружился на потолке. Из лаза в тамбуре торчали его сапоги, вниз сыпались гильзы, митральеза над головой стучала коротко, по три-четыре. Служивые с началом волны разошлись по пулемётным гнёздам, вот и весь секрет, куда пропала обслуга.

В третьей секции работали всерьёз. Землевик так и не убрал ладонь с рамы и наружу не смотрел вовсе, а перед составом одна за другой вставали земляные гряды, ломали тварям шаг и роняли их под чужие удары. Из четверых он тратил меньше всех и мог тянуть так хоть до вечера. Усатый снял сюртук, закатал рукава и бил уже не крупными, а по одному, коротко и зло. Дама бросила перчатки под скамью и одну за другой закручивала воронки, проходившие через ряды монстров.

Молодой водник сидел на корточках у кувшина и цедил из него по капле.

— Проводник! — крикнул он вверх, в лаз. — Кувшин! Хоть полкувшина!

— Не могу-с! — отозвались сверху между очередями. — Всё роздано! У стен ещё подвезут!

И митральеза застучала дальше.

Про спор на сто пятьдесят уже никто не вспоминал.

Полунин сидел, как и сидел: два пальца у виска, глаза закрыты, только воротник расстёгнут и на виске мокро. Ещё недавно он работал как на кафедре: довёл, подставил, уронил, дал студентам досмотреть. Теперь как орудийный расчёт: подвёл, сбросил, взял следующую, и ни одного лишнего движения. Юра держался рядом тем же манером, справочник валялся под скамьёй, и поднимать его аспирант не собирался.

Студенты молчали. Три десятка человек в хвосте вагона, и ни одного голоса. Двое с задатками, те, кому утром велели брать мелочь поглупее, сидели с закрытыми глазами и больше не улыбались.

— Иван Михайлович, а долго ещё… — начали из хвоста.

— Не мешай, — Юра не обернулся и глаз не открыл.

— А их не убавляется, — сказал Ванька, глядя в щель.

Ему не ответили.

Я вытянул чехол и набил дробовик картечными. Антимагические с алой насечкой не трогал: те под револьвер, и по зверью они бьют впустую. Макр во втором стволе револьвера уже набрал четверть заряда, через десять минут можно будет бить из него вполсилы. Только что он тут решит? Мой полный разряд стоит одного фаербола усатого, а пушка одним макровым снарядом выжигает круг ценой в сотню таких. С этой арифметикой лезть к амбразуре — всё равно что плевать в реку.

На одиннадцатой минуте поднялись развалины.

То, что стояло у кромки, и что я тогда не сумел отделить от битого камня, встало на шесть длинных ног. Высотой с пятиэтажный дом на три парадных, голова маленькая, посаженная низко. Туша пошла к путям наискось, широкими шагами.

— Коллембола, — на выдохе сказал Юра, и мне показалось, что его услышал весь вагон.

— Заслонки! — рявкнули из лаза. — Судари, заслонки закрыть! Живо!

Закрыли только студенты. Остальные пассажиры от щелей не отошли: там добыча, за неё заплачено деньгами.

— Амулеты не в счёт, — не открывая глаз, обронил Полунин. — Держат мгновение. Дальше всё.

В тварь ударили из трёх вагонов разом. Огонь, лёд, чей-то каменный клин. Она приняла это на ходу и не сбавила.

Полунин повернул голову к борту. Пальцы у виска дрогнули. Секунда. Другая. Он вернулся к зверю, которого вёл.

Сорок метров.

Голова мотнулась снизу вверх.

Первый плевок лёг по вагону впереди нашего. Из пасти вырвался рваный ком, развалившийся на подлёте. Крышу там вскрыло с шипением, повалил белый густой дым, и из переднего тамбура закричали в несколько голосов.

Пасть твари открылась вновь.

Теперь она била по нашему вагону. Краем, по крыше в районе первого купе. Металл зашипел, дым полез в амбразуры и в щели заслонок, резало глаза, драло горло, люди кашляли и лезли под скамьи, прикрывая лица рукавами.

Крыша над первыми секциями поплыла. Пятно с ладонь, с голову, с колесо. И всё это капало вниз.

Дама в третьей секции вскинула обе руки. Воздух под проеденной крышей уплотнился и встал плёнкой, кислотная капель полилась на её щит и зашипела уже там, наверху. Потолок сыпанулся в проход. Усатый метнулся во вторую секцию и выдернул оттуда двоих в коридор. Землевик снялся с рамы последним.

Водник вскочил, шагнул и запнулся о собственный кувшин, им же брошенный под ноги. Упал между скамьями.

У дамы кончилась мана, и её щит просел на глазах. Она сунулась свободной рукой в кошель с макрами, но пальцы не слушались.

Щит лопнул.

Полилось воднику на колени и ниже. Штанины поплыли вместе с кожей, пошёл пар. На шее у него полыхнуло и погасло, амулет отработал своё мгновение честно. Водник ударил по ногам ладонями и заорал.

Кислота протекла ниже и у самой стенки прожгла пол насквозь. В дыре замелькали шпалы.

Проводник слетел со своего лаза, на ходу сдирая куртку, накрыл ему ноги. Куртка задымилась вместе с рукавами. Он отдёрнул руки и уставился на ладони.

Водник кричал на одной ноте, набирал воздух и снова.

Ниже колен там спасать нечего, это читалось с одного взгляда. Я было кинулся к нему, но из дыры в полу вылезла плоская тварь размером с кошку, из тех, что цеплялись под вагонами. Я шагнул и вбил её каблуком обратно, под колёса. Даже железа не потратил.

Обернулся. А к раненому уже пробрался Ванька, на ходу выдёргивая ремень из штанов. Из хвоста бежали ещё двое, у одного в кулаке бинт.

— Выше колен вяжи! Оба жгута! — я поймал второго за плечо и развернул: дама сидела в проходе, держа перед собой руку с дымящимся рукавом. — Этой руку. Промыть нечем, значит, срезай рукав и вяжи сухим.

Мальчишка кивнул и присел к ней. Ванька уже затягивал ремень над коленом водника. Губы белые, глаза нараспашку, но руки делали.

Коллемболу достали с хвоста состава. Первый снаряд ушёл мимо, второй разорвался под ней, третий был усилен макровым. Земля под тварью вздыбилась и взяла её за ноги. Туша просела, упала на брюхо, и из неё потекло. Трава задымилась, а мелочь, сунувшаяся к туше, вмиг была сожжена кислотой.

За моей спиной, сквозь крик, дым и топот, Полунин сидел с пальцами у виска.

Он всё ещё кого-то вёл. Платибелодон. Туша в шесть с лишним тонн шла вдоль путей метрах в пятидесяти. Полунин подводил её под чужой залп, как делал весь день, тупую, медлительную, послушную.

А в вагоне кричали.

Старик дёрнулся. Открыл глаза. Пальцы сползли с виска и легли на колено.

Секунду он сидел пустой.

Платибелодон встал. Повёл башкой. И пошёл на крик. Видел я его теперь целиком, и не в смотровую щель. Плевок коллемболы маленьким не бывает. Три первых секции и тамбур были без крыши и части левого бока, который попросту поплыл от воздействия сильнейшей кислоты.

Дыру в полу, из которой лезло, накрыли бронещитом, снятым с амбразуры, и по нему уже топали. Поезд хода не сбавлял, его дело идти вперёд, а не считать наши дыры.

Кинул взгляд на раненых. Один тяжёлый, водник. Дама, рука. Остальное — ожоги по мелочи да дым в лёгких. Вагону же перед нами досталось больше: оттуда неистово кричали в десяток глоток. Тяжело ранены. Амулеты выкупили у кислоты первые мгновения, да и воздушников в том вагоне оказалось побольше, чем в нашем. Они смогли удержать щиты над головами, пока народ выбирался из-под тающей крыши.

И весь этот крик, кровь и палёное кислотой мясо манили тварей к двум вскрытым вагонам.

Платибелодон шёл на это. Ему даже выбирать не приходилось.

Сорок метров.

Работать по нему могли двое: передний вагон и наш. Передний вскрытый, его стрелкам сейчас не до работы, да и вышел зверь из их сектора. У нас третья секция пустая: землевик снялся с рамы, сидел на полу и тяжело дышал, у дамы перематывали руку, ну а водник лежал. Задний вагон бил по своему сектору и нашего не видел. Главный калибр так низко не опустишь.

Тридцать.

Кислота съела не только крышу. Она стекла по наружной обшивке, и весь оплывший борт над первыми секциями держался на честном слове. Шесть тонн войдут в него, как палец в растаявшее масло.

А за этим бортом, на полу, сидел Ванька и затягивал ремень на ноге водника.

— Юра! — Полунин повернул голову.

Аспирант вжал пальцы в висок, побледнел. Из носа у него сразу потекла кровь.

— Не держу! — выкрикнул он. — Тяжёлая тварь.

Двадцать пять.

Дробовик в руках. Картечью в такую тушу можно хоть до вечера палить — не пробьёт.

Зверя на поводок мне не взять.

Зато зверю можно солгать.

О чём врать, думать не пришлось.

О чём спорят в учебниках, когда пишут про миграции, я не помню.

О чём не спорит самец платибелодона в сезон гона, знает любой охотник.

Я не полез ему в волю. Воли там на две ложки, и та не по моей части. Вошёл выше, в горячее и мутное, где у него лежит всё сразу: тяжесть тела, голод, жар от гари, чужой визг. Ни одной мысли. Месиво.

И закинул в это месиво образ самки.

Не картинку, а запах и след. Мол, прошла только что. Левее. Уходит.

Подбросил и отпустил.

В ответ в меня вошёл жар, тяжесть, голод и то, о чём в приличном обществе молчат. Я взялся за поручень, пошатнулся, глядя на свои сапоги.

Врать дольше секунды у меня бы не получилось, но дольше и не понадобилось. Его всю дорогу тянуло туда же, куда и всю волну, я только напомнил, куда именно.

Платибелодон задрал башку и взревел. Не так, как ревут на боль. Протяжно, с переливом, аж стёкла бы задрожали, будь они тут. Развернулся на месте, снеся попутно несколько средних тварей, и пошёл влево, вперевалку, набирая ход, ошеломлённый и целеустремлённый одновременно.

— Позвало его! — крикнули из прохода. — Вот те крест, позвало! Ломанулся, как жеребец!

Кто-то нервно засмеялся. Усатый сказал, что зверь дурной, а дурные живут дольше.

Ванька головы не поднял. Он затягивал второй жгут на ногах водника.

Я обернулся.

Полунин смотрел на меня. Когда рядом легла моя работа, профессор пытался вернуть контроль над монстром и поэтому всё увидел.

Расспрашивать он не стал. Да и я объяснять не собирался.

Старик достал платок, вытер пальцы, сложил его вчетверо и убрал в карман. Потом расстегнул верхнюю пуговицу кителя.

Полоса кончилась на тринадцатой минуте, и последние, отставшие от волны твари ушли влево, к лесу, даже не пробуя догнать состав. Стрельба стихла сначала в голове, потом у нас, потом в хвосте, и в наступившей тишине сделалось слышно, как в вагоне кричат и как громко стучат колёса.

Полунин встал, снял китель, повесил его на крючок аккуратно, будто собирался читать лекцию, закатал рукава до локтя и первый раз за весь день заговорил в полный голос.

— Столики опустить. Тяжёлых на скамьи, ходячих в проход к стенке. Третий курс ко мне, второй на жгуты и повязки, первый держит и подаёт. Кого тошнит — отойдите в сторону и возвращайтесь, дело житейское.

Из переднего вагона к нам понесли раненых. Обожжённых набралось девять человек, четверо тяжёлых. Их тащили на снятых столешницах, в проходе теперь не шагнуть, а студенты в тужурках с зелёными кантами, всё утро просидевшие без дела, наконец занялись тем, ради чего их и везли.

Второй курс вязал и перевязывал, третий работал по кровотечениям, а первогодки держали, подавали и говорили с ранеными о всякой ерунде, потому что разговаривать с человеком, пока его штопают, тоже часть ремесла. Мелкое затягивали магией на месте: небольшие ожоги, рассечение, полопавшиеся от кислоты и жара сосуды. На большее их уровней не хватало, и никто не геройствовал, Полунин за этим следил. Одного мальчишку вырвало в тамбуре, он вытер рот рукавом и вернулся, и никто ему ничего не сказал. Другой, лет девятнадцати, работал спокойнее и быстрее старших, и Полунин дважды отправлял к нему тех, с кем не справлялись старшекурсники.

Проводник вскрыл вагонный неприкосновенный запас: ящик эликсиров первой помощи пестовской мануфактуры. Лили, не жалея. Новую ногу эликсир не вырастит, но ожоги под ним переставали гореть, и люди замолкали один за другим, пока в вагоне не остались только звуки обычной работы: рвут ткань, считают, просят подержать.

Вода тоже нашлась. Из локомотива по цепочке передали резерв, четыре канистры из машинного запаса, и первую тут же вылили на ноги воднику. Поздно, но всё-таки легче.

Полунин просидел над ним дольше, чем над всеми прочими вместе. Кислоту магией не выведешь, её только смывают, а всё, что она успела съесть, придётся резать в госпитале, и старик не скрывал этого ни от кого, включая самого раненого. Он остановил кровь, снял боль и держал парня в сознании, а тот в сознании держаться не хотел и всё порывался посмотреть вниз, но профессор ровным голосом советовал ему смотреть лучше на потолок, там интереснее.

Аристократы притихли и никому не мешали. Усатый, без сюртука и с закатанными рукавами, полчаса держал на весу ногу незнакомому человеку из переднего вагона и, кажется, забыл, что держит. На мальчишек он при этом смотрел, не отрываясь, как глядят на чужую работу, какую впервые видят вблизи. Дама с перевязанной правой рукой левой распускала на полосы что-то из своего гардероба, явно недешёвое, и подавала студентам. Землевик помогал остальным.

Проводник с помощью огневика из второй секции, которого вытащил усатый, вскипятил чай и разливал левой, правую он держал на весу, замотанную по самые пальцы. Кто-то из первокурсников грыз походные галеты, держа их грязными руками.

Юра сел на пол в проходе, привалившись спиной к скамье. Руки у него оставались в чужой крови до локтя, и он их не вытирал.

— Игорь Юрьевич, — сказал он, глядя перед собой. — Утром Иван у вас спросил, а я его одёрнул. А спросить-то надо было. Вы же тоже маг жизни. Почему зверя не берёте?

Я перевёл на него взгляд. Ответить не успел: Полунин, не отрываясь от чужого запястья, поднял свободную руку.

— Позвольте, я.

Старик завязал узел, проверил его пальцем и заговорил, не оборачиваясь.

— Ты, голубчик, за сезон поднялся почти на уровень и решил, что понял, как растёт умение. Зверь дёшев. Зверей вокруг тысячи, каждый с отдачей, и каждый прост: голод, страх, самка да чужой запах. Одна комната, и та без мебели, заглянул — и всё увидел. Ты за лето перещупал их сотни, оттого и пошёл вверх. Это не заслуга, это изобилие.

— А человек?

— А человек это сорок комнат. Половина заперта, в остальных темно, а то, что тебе нужно, хозяин сам от себя спрятал в дальней, под половицей, и дорогу туда забыл. Работа по человеку это не «взять и повести». Это войти тихо, найти в темноте нужное, не своротив мебели, и выйти так, чтобы хозяину дурно не сделать, или сделать тихо, чтоб тот не узнал, что в доме кто-то был. И расти в ней негде. Зверей тебе хоть отбавляй, а сотню людей для упражнений никто не выдаст, а кто выдаст, от того беги без оглядки. Оттого по людям растут в разы медленнее, растут в одиночку, и показать эту работу нельзя, она вся внутри чужой головы.

Полунин ещё раз проверил, хорошо ли затянул бинт, и посмотрел на аспиранта.

— Так что не путай, голубчик. В инквизиторы не списывают тех, у кого со зверем не задалось. Туда уходят лучшие, делать самую тонкую работу нашего ремесла, и делать её там, где нет ни зрителей, ни аплодисментов, и где никто никогда не крикнет тебе «браво». И спрашивать такого человека, силён ли он по своей части, — всё равно что спрашивать хирурга, глубоко ли он режет.

Юра посмотрел на свои руки.

— И вот что ещё. С Ивана спроса нет, ему восемнадцать, и он спросил вслух, как и положено в его годы. А ты утром цыкнул на него, но глазами спросил ровно то же самое. Это хуже. Тебе через год своих стажёров вести.

Старик вытер пальцы о поданную воздушницей тряпку и повернулся ко мне.

— Игорь Юрьевич, простите моих. С первого курса учу их спрашивать всё подряд, потому что медик, постеснявшийся спросить, рано или поздно кого-нибудь уморит. А различать, у кого и как, на это у меня в программе часов не отведено.

Я кивнул и глотнул чаю. Сладкий, две ложки. Проводник не спрашивал.

Ванька сидел на полу у скамьи, привалившись к ней спиной, и держал кружку обеими руками, потому что одной у него не выходило.

К обеду равнина закончилась.

Впереди из зелени поднялась серая стена, высотой с двадцатиэтажный дом, с башнями через каждые триста шагов. Дорога легла вдоль неё, оставив между собой и кладкой метров триста. Дальше, километрах в трёх, за краем стены виднелась ровная синяя полоса, и я не сразу понял, что вижу море.

Земля по левую руку выглядела вспаханной неумелым работником: воронки, оплывшие ямы, выжженные проплешины, битый камень. Чем ближе к путям, тем мертвее, а метрах в трёхстах уже начинались кустарник и первые деревца, дальше рощи, дальше нетронутый лес. Справа от дороги, до самой стены, росла обычная трава.

В пятидесяти метрах от полотна лежали кучи. Распотрошённые туши, сваленные одна на другую, и над каждой стоял купол. Перед нашим составом их снимали одну за другой, как крышки с кастрюль. И от леса сразу пошло движение.

— Ну и стол накрыли, — Ванька повёл носом. — За версту звать будет.

— Приманка, — сказал Юра, дожёвывая хлеб и ни капли не поморщившись от вони. — Купол и маскирует, и запах держит. Снимут перед поездом, и из леса потянутся твари. А пока накрыто — ничего нет.

— А после нас? — спросил Ванька.

— А после нас выпускают команды. Добить подранков, снять макры, стащить всё в кучу, и накроют заново. К следующему рейсу приманка готова.

Я смотрел на это всё и складывал. Стены осаждают круглый год, гарнизона на такое не напасёшься. А тут за тебя это делают пассажиры. Сами платят за билет, сами тратятся на амулеты и дополнительную ману. Да и уезжают потом довольные. Приманка бесплатная, из тех же тварей. Работа зачистных команд окупается макрами, а макры покрывают колонии налоги. Продумано складно.

Придумал это не охотник. Охотник считает добычу, а тут считали иначе: билет, макр, налог, и всё сошлось в одну колонку. И не в кабинете считали. В кабинете не додумаешься сгребать падаль в кучи и накрывать куполом, чтобы за ночь запах не выветрился. До такого доходит тот, кто сам стоял на щебне и смотрел, как маги от скуки палят в окно.

Почерк я знал. Два вагона под почтовые, чужой глаз скользит мимо, а внутри кожаные диваны и гараж. Тот же ход: чужая привычка работает на тебя, а платить за неё не надо.

Захар говорил, чей это приём. Деда, которого в семье звали так до последнего младенца. Значит, дорога его, и это его. Внук держит завет ломом, а дед держал вот этим.

У второй кучи состав отработал минуты за три, буднично, без крика и без азарта. Из амбразур било вяло, счёт никто не выкрикивал, а усатый к щели даже не подошёл, он остался сидеть, глядя в проход, где студенты пересчитывали бинты.

После перегона здешняя бойня смотрелась как тир при трактире.

— Быстро доехали, — сказал Ванька.

Проводник, собиравший по секциям стаканы, хмыкнул.

— Это у вас, сударь, быстро. Я на этой ветке двадцать второй год. Бойня у стен — вот и вся наша война, а миграцию на перегоне, да ещё и такую большую, вижу второй раз в жизни. Чтобы с коллемболой, так и вовсе впервые. Про такой рейс годами рассказывать в местных трактирах будут.

— М-да… — подал из коридора голос усатый, — а в трактир сходить — это идея здравая.

Проводник кивнул и пошёл дальше.

Юра, сидевший напротив меня, задрал голову к моей багажной полке.

— А сумки-то у вас седельные, — сказал он. — С креплениями под багажник и тяжёлые. Где мотоцикл? На грузовом следом едет?

— Нет. Списал. Отправил посылкой домой.

— Так вы что, без колёс?

Я кивнул, чего тут скрывать?

— Тогда вам в Балтийске к Моисееву заглянуть надо.

— К кому?

— Ну, Гена Моисеев, моторист. Его вся округа знает. Мастерская за складами, на отшибе, любой покажет. Руки золотые: соберёт что закажете и из чего скажете, да и достать через него можно и то, чего в лавках отродясь не бывало.

— Да зачем ему Гена? — Полунин не поднял головы от списка, что готовил на раненых. — При мастерской его приятель обитает, старик. Из ваших, из отставных. Вы его наверняка знаете.

— Как фамилия? — спросил я.

Он повернулся, глядя в потолок и вспоминая.

— Морозов.