Уезжать следовало заметно.

В гостиницу я вернулся в одиннадцатом часу. Портье сидел за стойкой над разлинованной книгой и, увидев меня, отложил ручку.

— Завтра уезжаю, — сказал я. — Закажите билет на утренний шестичасовой. До «Ярцево», станция Кипень.

— Сей момент, — он потянулся к телефонной трубке и замер. — На бронепоезд собираетесь?

Я нехотя кивнул. А портье довольный, что угадал, продолжил как ни в чём не бывало.

— Это правильно, что до Кипени едете, так лучше всего, там составы формируют, да и есть где перекусить, в отличии от крепости по ту сторону телепорта. А вы до Балтийска или по службе куда-то дальше?

— Дальше.

— О-о-о, — уважительно протянул он. — Номер, стало быть, сдаёте?

— Номер оставьте за мной, — я выложил на стойку деньги. — Здесь за месяц вперёд.

— За месяц? — портье поглядел на купюры. — А едете-то надолго?

— Может, на три дня. Может, на неделю. Как пойдёт.

— Понял-с.

— И ещё. Будут звонить — запишите всё слово в слово. Я прочитаю как приеду.

— Всё исполню, не извольте беспокоиться.

Я поднялся к себе и лёг, довольный проделанным. Заказ билета на моё имя, из гостиницы, по телефону — это портье, кассир, телефонная барышня и вся вечерняя смена вокзала. Кто станет смотреть, увидит такое без лупы. Да и уж больно словоохотливый сегодня дежурный у стойки, может, всё же клюнет.

В пять я был на ногах. Побрился, собрался, перекинул через плечо две кожаных седельных сумки с креплениями под багажник «Урала». Тяжёлые, не по-дорожному неудобные, зато не одно падение выдержали. Надо было, конечно, ещё вчера купить простые, брезентовые. Хотя кого я обманываю? Привык к этим.

До вокзала дошёл пешком, город просыпался. Билет портье взял через орденскую квоту, и купе мне досталось целиком — двухместное, с умывальником, в голове состава. Повесил плащ на крючок, сумки убрал наверх, чехол с дробовиком поставил под окном, вдоль стенки, под руку. Поезд тронулся ровно в шесть, как раз тогда, когда над крышей вокзала появилось солнце. Я задёрнул занавеску наполовину, так, чтобы в части стекла отражалась дверь купе вместе с ручкой.

Шестичасовой я выбрал не из любви к ранним подъёмам. К полудню поезд должен был пройти границу «Павловска».

В дверь постучали. Проводница, совсем ещё молоденькая, в форме с иголочки, внесла стакан в подстаканнике так осторожно, будто в нём не чай, а нитроглицерин.

— Чай, как заказывали… Сахар положить?

— Без сахара.

— Ну хоть пряник возьмите, — она положила угощение на блюдце, покосилась на мой плащ на крючке и стушевалась окончательно. — Ещё что-нибудь?

— Васильки в купе — ваша забота?

Она моргнула.

— Моя… А что, убрать?

— Оставьте, — я невольно улыбнулся, — впервые вижу, чтобы в вагоне цветы стояли. Первый рейс?

— Не первый! — она даже выпрямилась. — Я два месяца стажировалась. Просто одной вагон в первый раз доверили.

— Оно и видно, что не зря доверили. И не смущайтесь вы так. Всё у вас хорошо получается.

Она вспыхнула, кивнула и вышла, притворив дверь вдвое тише, чем требовалось.

Я отпил чаю и достал тетрадь.

Она пролежала в сумке со среднего форта «Ухинска», с той душной комнаты, где на полу остывал менталист с ладонью у виска. Клеёнчатая обложка, углы обтрёпаны до картона, поля в две клетки. Тогда я пролистал её на бегу и записал в выводы одно: полный гатчинский курс, ученик усердный.

Тогда я торопился, а сейчас было самое время изучить тетрадь. До границы «Павловска» шесть часов, до вокзала ещё три. Теперь торопиться некуда.

Начал я с первой страницы и пошёл подряд.

Лекция первая — «Канал, источник, якорь», Безобразов Г. Н.

Пятая — «Верхний слой: что там лежит и почему».

Восьмая — таблица плотностей, которую у нас на потоке перерисовывали друг у друга неделю.

Пятнадцатая — про щиты и скрытый канал. Я читал и узнавал не столько формулировки, сколько места, где лектор ускорялся: там у Берёзова начинались сокращения, буквы валились вправо, а на полях появлялась дописка другим стержнем, сделанная уже вечером, по памяти. Мои собственные тетради в нижнем ящике комода на Фонтанке выглядят примерно так же.

На одном потоке мы, впрочем, не сидели. Судя по возрасту, Берёзов выпустился на несколько лет раньше. Когда я был ещё на младших курсах, его выпуск уже разъехался по назначениям. Аудитория та же, лектор тот же, годы разные.

Двадцатая — «Работа с несовершеннолетним свидетелем». На ней общий курс кончается.

Но тетрадь не кончилась.

Двадцать первая — «Защита ауры: техника шестого уровня для пятого», экстраординарный курс. Лектор — Никодимов А. С. Про экстраординарный я знал то, что знали все: лекции сверх программы, для троих лучших с потока, не больше. Берёзов в свою тройку попал. В мои годы Никодимов уже не читал.

Двадцать вторая — «Чтение без касания».

Двадцать третья — «Стирание: предел дозволенного и техника затягивания».

Двадцать четвёртая — «Шов. Отчего он виден и как его не оставить».

Четыре лекции, о которых я слышал мельком, а вот дальше начиналось интересное.

Перевернул страницу.

Двадцать пятая — «Укладка чужого воспоминания в ритм сна».

Двадцать шестая — «Поводок. Удержание группы от трёх человек».

Двадцать седьмая — «Голос и жест: как чужая память достраивает недостающее».

Двадцать восьмая — «Заглаживание. Работа по следу».

Двадцать девятая — номер стоит, названия нет. Дальше до конца тетради чисто. Не дописана.

Я закрыл тетрадь, отодвинул дверь и выглянул в коридор. У дальнего окна, ближе к тамбуру, стояли двое военных с одинаковыми сумками и громко обсуждали чьё-то назначение. Я прошёлся сканом по вагону: те же ауры, что при посадке, ни одной новой. Задвинул дверь и сел обратно.

Приказ, вписанный десятерым бойцам одинаково и без единого шва, — двадцать пятая и двадцать шестая.

Мои жесты в чужой голове, поворот через левое плечо и длина шага, которые Кожин видеть не мог, — двадцать седьмая.

Заглаженная память у вечерней смены на воротах крепости — двадцать восьмая.

Всю ту ночь мне разложили по номерам лекций. Оставалось прочитать оглавление.

Двадцать первую я перечитал дважды и попробовал. Не щит — щит чувствуется за версту, а тонкий ровный слой поперёк верхнего слоя, край прижимается к дыханию, чтобы слой шёл вместе с грудной клеткой, а не стоял столбом.

Он встал у меня со второго раза, взял меньше десятой доли источника и держался. Чужой щуп зайдёт, встретит ровное поле и соскользнёт, как вода по стеклу. Впрочем, побочка тоже нашлась: пока слой стоит, глохнешь сам. Минут через двадцать в затылке зазвенело, и я снял.

Вот тут меня и осенило. Человек под таким слоем для моего дара не закрытый и не подозрительный. Он ровный и пустой, как коридор без мебели. Я скольжу по нему и только понимаю, что чисто. Значит, я мог уже стоять с ним рядом. Здороваться за руку. Пить чай.

Я вернулся к началу и посмотрел уже не на слова, а на почерк. Лекции с первой по двадцать четвёртую писаны с голоса: рваные, с хвостами и кляксами там, где ручка уже не поспевала. С двадцать пятой по двадцать восьмую — набело. Ровные строки от поля до поля, ни зачёркивания, ни сокращения. Так пишут, когда списывают с готового и не торопятся. С голоса так не пишут никогда.

На полях двадцать шестой нашлась единственная пометка, карандашом, поверх чернил, нажим слегка тяжелее: «главное дыхание». Рядом дата — четыре года назад. Через десять лет после того, как Берёзов выпустился из Гатчины.

Стало быть, где-то лежит оригинал, и его дают переписывать. Курс, которого нет ни в одной училищной ведомости, ходит по рукам спустя годы после того, как Никодимов перестал читать.

Я достал блокнот и записал три вопроса:

годы, когда шёл экстраординарный курс?

Тройки учеников по потокам?

Где сейчас Никодимов А. С.?

Всё это наверняка можно узнать в Гатчине, в училищной части. Но любой мой запрос туда пройдёт через десяток рук, среди которых, возможно, есть и та, что писала память набело. Пока противник считает, что я ищу сектанта-одиночку, он спокоен. Запрос по Никодимову скажет ему прямым текстом: Воронов понял, откуда умение. Нет уж.

К тому же так у меня выходило две воронки отбора будущих подозреваемых вместо одной. Пономаренко через неделю положит список тех, кто мог пройти «Новоархангельск» в те сутки. А Пётр с его связями в архивах добудет мне списки никодимовских троек, да ещё и тихо, минуя училищную канцелярию. Два списка. Вот и появятся у меня фамилии на пересечении.

В дверь постучали.

— Завтрак заканчивается, — проводница уже держалась бодрее. — Вам сюда принести или в вагон-ресторан пойдёте?

— Сюда.

После завтрака я убрал тетрадь на дно сумки, под бельё, вытянулся на диване и добрал сна — впереди сутки дороги, и ночью выспаться не выйдет. Проснулся сам, без будильника, от привычки, которая будит меня перед любой границей.

За окном тянулись бесконечные постройки центральной колонии. Я глянул на часы: без четырёх минут двенадцать.

Вскоре по коже пошли мурашки, за занавеской мигнул фиолетовый отсвет, состав, практически не сбавляя, прошёл портал. «Павловск».

А вот и полдень.

Я сформировал зов и отпустил.

«Маша».

Секунда. Другая.

«Слышу».

Канал встал.

На расстоянии плеча он берёт пятую часть источника за десять минут разговора. За пару километров крепкого мага опустошает за пятнадцать. А между нами сейчас лежала половина колонии, степь и побережье. Десятки километров.

Я прикинул на ходу. Мой шестой, её пятый. На таком плече нам двоим хватит максимум на десяток слов. Может, на дюжину, если короткими.

Расход пошёл сразу, с обеих сторон, как из пробитой цистерны.

Верхний слой пришёл раньше дальнейших слов, и не отдать его нельзя. Море за стеклом веранды. Песок на половицах. Запах ружейного масла, значит, карабин чищен утром. Ровный счёт без выражения: раз, два, три, четыре — она считала людей во дворе. Ей утекло моё: клеёнчатая обложка, номера лекций, ровные строки набело.

«За мной?»

Ну конечно. Зов означал встречу под куполом. Она уже собиралась.

«Нет. Проездом. Дальше по делу».

Пауза в один удар сердца.

«Письмо. Транспортная. Вокзал. На имя Карандашова».

«Понял. Береги…»

Канал лопнул как перетёртая верёвка. Источник Маши слабее, и она это знала лучше меня, обрезая связь, так и не дослушав.

Я глянул в свой. На дне плескалась едва ли десятая часть. Ну ладно.

Из носа закапало. Я запрокинул голову и прижал платок.

Постучали.

— Да.

— Ой! — проводница застыла в дверях. — Вам дурно? Я лекаря найду, у нас в четвёртом ваго… — она осеклась, глянув на чёрный плащ на вешалке.

— Не надо. Я сам врач, — сказал я в потолок. — Лучше чаю принесите. С сахаром, две ложки.

— Мигом!

Она вернулась. На блюдце лежало три куска вместо двух. Я бросил в стакан два и подумал: а ведь всё равно будет сладко.

Выпил. Потом уставился в окно, на выжженную степь без единого деревца, и просидел так, пока проводница не появилась вновь уже с обедом.

А вскоре за окном показалась зелень. Пальмы вдоль путей, вода в каналах, белые корпуса под черепицей. Состав вкатился под стеклянный купол на чугунном кружеве, а сверху падала живая музыка.

— Стоим сорок минут, локомотив меняем! — прошла по коридору проводница.

Контору Пестовых я нашёл в ближнем крыле, между телеграфом и багажным отделением. Транспортная компания, грузоперевозки: судя по вывеске у входа, возят они всё и всюду, составами по своим дорогам, судами по воде, а в воздушном секторе у них и дирижабельная линия. Ну а где грузы, там и корреспонденция.

Пока шёл через зал, держал скан вполсилы, ловя тех, кто провожает меня взглядом. Носильщик — скользнул и забыл. Дама у расписания — на плащ, с опаской. Мальчишка с тележкой — на дробовик в чехле, с восторгом. Обычный набор. Никто не двинулся следом.

За стойкой сидел приказчик в чёрных нарукавниках.

— До востребования. На Карандашова.

«Карандашов», — усмехнулся я в кулак. В моём кабинете карандаши до сих пор стоят ровным строем, как их поставила она. Пошутила, ничего не скажешь.

Приказчик молча полез в шкаф с ячейками и положил передо мной конверт. Ни документов, ни вопросов, ни книги выдачи. Видно, договорённость тут стояла особая, и не мне её расшатывать.

Я тронул работника щупом, легонько, на пробу.

И съехал как с мокрого стекла. Закрыт. Наглухо, ровно, по всему контуру — артефактная работа, и не из дешёвых. Штатный приказчик пестовской конторы, выдающий пакеты, носил на себе защиту, которую продавит разве что сильная школа с хорошим запасом. Внушить ему ничего не получится, выспросить — тоже.

А вот это радовало по-настоящему.

Я отошёл к колонне и вскрыл конверт.

Плотный лист, ровный почерк, ни одной помарки. И ни одного слова, за которое можно было бы зацепиться чужому глазу.

'Разместились удачно. Дом хороший, живём словно в лесу — тихо, соседей не слышно. Хозяин возится по хозяйству, придумал себе занятие и доволен. Младшая гуляет только со мной. Все здоровы, чувствуем себя прекрасно.

Если соберёшься написать — почта у нас надёжная: письмо до востребования, Павловский вокзал, контора та же, имя то же. Забирают свои, доходит день в день'.

Внизу две буквы: М. Ч.

И приписка отдельной строкой:

«Окна по-прежнему держу в двенадцать».

Я вернулся к стойке, взял чистый лист.

Писал коротко.

«Еду в „Братск“, по делу, ориентировочно на неделю-полторы. За мной возможен хвост, потому и еду далеко, увожу от вас. Если случится срочное, выходи на Пономаренко. Знаю, что ты ему не доверяешь. Я тоже. Но ему доверяет Филипенко, а я доверяю Филипенко и Софье Михайловне, и с тем, что у тебя на шее, Пономаренко тебе не страшен».

Внизу приписал ещё одну строку и запечатал прежде, чем успел передумать.

Приказчик взял конверт, ни слова не говоря, убрал куда-то под стойку и вернулся к своим занятиям.

Всё. Дело сделано.

До отправления оставалось минут десять. Я прошёл вдоль перрона, снял ауры провожающих. Все чужие для меня, встречаю впервые. Никого из моего вагона, никого от конторы. Чисто.

Дальше состав пошёл на восток, к вечеру добравшись до портала в «Ярцево». Остальная дорога в полудрёме, и к третьему часу ночи приехали в Кипень, небольшой городок у телепорта в «Новоархангельск».

Я уже ужинал, проводница носила дважды, но источник продолжал требовать своё, а тащиться в вагон-ресторан я поленился, выбрав сон. Теперь решил наверстать, взяв в вокзальном буфете двойную порцию, и сел у окна, выходившего на пути.

Поезд уже стоял под парами в свете прожекторов.

Ни одного окна по всей длине. Клёпаные броневые листы внахлёст, поверх старых заплат. Свежие выделялись другим оттенком. Вместо окон — два ряда узких амбразур со сдвижными заслонками, под каждой снаружи наварен скос, чтобы не залетало рикошетом. На крышах вагонов, через один, вращающиеся пулемётные башенки. В голове и в хвосте — орудийные площадки, стволы зачехлены, калибр серьёзный, таким по укреплениям бьют, а не по зверью, шляющемуся по колонии. Позади, на соседних путях, один за другим дожидались четыре товарных состава.

Занятно, что амбразур было много. Слишком много для команды — на каждое купе по щели. Стрелять из этого поезда собирался не экипаж.

— Отход в пять, — сказали над ухом.

Рядом стоял человек в камуфляже, с револьвером и тяжёлым магическим пистолем на поясе.

— Оформление здесь, у дежурного. Хотя вам, — он глянул на плащ и на нашивки, — как инквизитору, и оформлять ничего не надо. Я передам, что с нами едут из ордена. Проходите к любому вагону, купе вам укажут.

— Спасибо, — я кивнул и ещё раз посмотрел на клёпаные борта и заплаты поверх заплат.

— А народу много едет?

— Полный, — служивый усмехнулся. — Мест уже месяца два как нет. Словно праздник.

— С чего вдруг?

— Дык миграция пошла. Раз в три года случается.

Он ушёл дальше, а я остался над остывшей тарелкой.

Полный состав магов. Два ряда амбразур. Расчехлённые орудия в голове и в хвосте.

Люди платили немалые деньги, чтобы попасть на этот состав.