Границу колонии прошли ровно в полдень.

Я почуял это сквозь дрёму и открыл глаза уже в «Точке». За окном, вдоль горловины станции при телепорте, стояло оцепление: стрелки на платформах, чёрный микроавтобус у пакгауза, и наш состав, как и встречный, взяли под досмотр прямо на путях. Двое прошли по купе, сверяя лица с документами, третий остался у тамбура. Работали быстро, вежливо. Каждый поезд, в обе стороны. И ведь так уже не первый день.

Я глянул на часы. Полдень. В «Павловске» сейчас тоже полдень, и Мария должна была снять на пять минут свой амулет. Пять минут открытого контура в чужой колонии, куда мой зов не дотянется никаким усилием. Окно уйдёт впустую. В полночь уйдёт ещё одно.

К двум часам состав подкатил к «Новогородску».

На вокзале инквизиции не видно. Была полиция: парные патрули по перрону и залу, наряд у выхода в город и всё. Только на привокзальной площади, в тени у почтового крыла, стоял один-единственный микроавтобус с орденскими номерами. Чёрные плащи умеют работать, не выставляясь. Я знал, что ориентировки на Снежных висят не на столбах, а в дежурных частях, и видят их только под роспись. Захар с Анной не преступники в розыске. Они — упущенные охраняемые персоны, и это ошибка ордена, а свои ошибки орден на заборах не расклеивает.

До управления было недалеко, и я отправился пешком. Шёл и считал: микроавтобус на площади, полицейские патрули, у трамвайного круга — армейский пост, явно присланный на усиление. Полиция, армия, свои люди по кольцам, суточные, бензин, ночные наряды по двойному тарифу, дела, вставшие по всем отделам. Я прикидывал, во что империи обходятся сутки такого поиска, и сбился со счёта где-то на третьем ведомстве. А по набережной шёл человек, знавший, что весь этот бюджет горит впустую, и шёл он пешком, налегке, без мотоцикла, лишь две уцелевших дорожных сумки перекинуты через плечо.

Навстречу бежал серый плащ с папкой под мышкой, спешил в сторону вокзала. Увидел меня, выпрямился на ходу, кивнул и понёсся дальше.

По дороге я перебрал всё то, что могло бы выдать местоположение Снежных. Анну в среднем форте видели трое: комендант, старик Полунин и его студент. Разведке я подчистил память сам, там теперь ровно осмотр кварталов и ничего сверху. Комендант в той суматохе запомнил разве что лишнюю заботу на свою голову. Полунин о чужом увиденном даре Марии будет молчать по своему лекарскому уставу. А студенты вместе с ним ждут отмашки из Балтийска и уходят дальше, на «Братск», в поле, где ни телефона, ни телеграфа.

Вот и хорошо, значит, концы в воду.

Управление встретило непривычной для меня тишиной. В вестибюле дежурил один инквизитор вместо обычных двух, за столом сидела барышня с телефонными журналами, и мои шаги разошлись под сводом так, как расходятся только в пустом здании. Все в поле. Я расписался во входящем и направился к главной лестнице.

Едва поставил ногу на первую ступень, а сверху навстречу уже нёсся Пономаренко.

— Игорь Юрьевич! Живой. А мы уж прикидывали, кому телеграфировать.

— Евгений Анатольевич, — я кивнул.

— Пешком? — он поглядел мимо меня, на входные двери. — А что с мотоциклом?

Вот, значит, как. Меня срисовали ещё на подходе. Небось, стоял у окна и смотрел, кто приближается к управлению, к кому бы прицепиться. Иначе откуда ему знать, что я без мотоцикла.

— Списан.

— Списан, — повторил мужчина и спустился ещё на ступень, оставаясь выше меня, как любят люди его склада. — От вас ни слова который день. Вы подали рапорт: проверка, три дня. Три дня прошли. Если вы работали за внешним кольцом, то извольте немедленно выдать отчёт. Я отвечаю за все перемещения инквизиторов за внешним кольцом.

— Я за внешнее кольцо не выезжал.

Это была чистая правда, и он это почувствовал, как чувствует чиновник, когда бумага, за которую он собирался ухватиться, оказывается не по его ведомству.

— А где адепт Черкасова?

Вот и оно, с козырей пошёл.

— Выполняет задачу.

— Какую? Чью? У меня на неё ни наряда, ни предписания, ни путевого отчёта. Адепт числится при вас, а вас нет нигде. Всё управление на ушах, даже грандмастер в поле ночует, а магистр по особым поручениям гуляет неизвестно где и не считает нужным доложиться. Я ваш непосредственный начальник!

— Нет, Евгений Анатольевич, вы по привычке пытаетесь меня подчинить. Я повторюсь, что докладываю только Гатчине: главе ордена и его заместителям. Вы заместитель главы ордена?

Пономаренко нахмурился. По глазам читалось, что ответ у него имелся, из тех ответов, которые начинаются со «стану», но вслух он ничего не сказал. Молчал, а руки уже потянулись к несчастной пуговице.

— Вы что-то узнали о Снежных? — спросил он наконец совсем другим тоном, мягким, почти товарищеским. Мягкое у него всегда выходило хуже всего. — Хоть след, хоть зацепку. Я бы передал наверх, вам же в плюс.

А вот теперь он бил не вслепую.

— Ничего, что стоит вашего времени, — сказал я.

Он ещё говорил про дисциплину и про то, во что обходится ордену моя самостоятельность, а я смотрел на его руки. Манжеты в чернилах от авторучки, за один день столько не насидишь. Под мышкой пачка суточных ведомостей портальных постов, эту серую разлиновку я узнаю с трёх шагов. Весь орден жёг ноги и бензин, грандмастер мотался по кольцам, а начальник отдела внешнего кольца сидел в тёплом кабинете и марал бумагу. Не первый день сидел, судя по манжетам.

Ну и пусть сидит. Карьерист остаётся карьеристом и в ссылке: где не выслужиться делом, там выслуживаются отчётом.

Я обошёл его и поднялся по лестнице.

Отпёр свой кабинет и остановился на пороге. Два стола, шкаф, вешалка, окно на набережную. Карандаши на моём столе лежали ровным строем, так их клала Мария, взял один и повертел в руках. Постоял. А потом спросил себя: чего я вообще сюда пришёл? Докладывать тут некому, бумаг срочных нет. Пришёл — и стою на пороге, как будто собирался с кем-то поделиться планом на вечер.

Ай… Не важно.

Я запер дверь и спустился в приёмную Филипенко.

Адъютант разбирал бумаги, и я ещё от двери поймал под его кителем ровное плотное гудение — глушилка работала.

— Иван Иванович в поле, — сказал он, не дожидаясь вопроса.

— Сегодня не будет?

Адъютант поднял на меня взгляд и замотал головой.

— А когда будет?

— Не знаю.

Он не врал и не отделывался. Он и правда не знал.

— Есть что передать?

Писать я не стал. Бумага живёт дольше человека, а в этом здании она к тому же ходит по рукам. Я подошёл ближе, под действие его артефакта.

— Передайте дословно. Рыбалка удалась. Обе рыбы в садке, садок в надёжном месте. Сети можно снимать.

Филипенко поймёт. Он сам говорил этим языком, когда ставил задачу по Красину: рыбалка, живец, «тех, кто к нему потянется». Передал его же словами. Для чужого уха — рыбацкая ерунда, для него — три факта разом.

Адъютант посмотрел на меня секунду.

— Дословно, — повторил он.

— Дословно.

— Передам.

Ни одного вопроса.

— Вечером будете у аппарата?

— В гостинице.

Адъютант кивнул и вернулся к бумагам. Обещать он ничего не обещал.

До вечера просидел над бумагами: сводка расходов, акт на мотоцикл, был вариант компенсировать за счёт управления хоть часть его стоимости, вот я и воспользовался. К семи буквы поплыли, и я пошёл в гостиницу. Заказал ужин в номер и чашку крепкого чёрного чая без сахара.

Телефон на тумбе зазвонил раньше, чем я успел стянуть второй сапог.

— Номер четырнадцать, вам звонок с колониальной линии, — сказала барышня с ресепшена. — Соединяю.

Щелчок. Трубка зашипела: шум ветра бил прямо в мембрану, где-то рядом молотил на холостых дизель, и чей-то голос в стороне от аппарата говорил:

— … если выехать сейчас, к утру будем.

— Воронов? — сказал Филипенко.

— Слушаю, Иван Иванович.

— Завтра в восемь. У меня.

Гудки.

Разговор занял секунд семь, а сказал больше, чем весь мой сегодняшний день. Грандмастер восьмого уровня, заместитель главы ордена, стоял где-то в поле у машины с непрогретым мотором и сам прикидывал, успеет ли к утру в столицу. Не адъютанта гонял по кольцам. А сам. В то время, как начальник отдела внешнего кольца третьи сутки не выходил из здания.

Про Ивана Ивановича я и раньше знал достаточно, чтобы доверять ему. Он человек дела и никогда не гнушался работы в поле.

Я ещё раз снял трубку и заказал звонок на Фонтанку.

Телефон ожил через четыре минуты.

— Слушаю, — хрипотца знакомая, эхо привычно отставало на полслова.

— Это я.

— Игорь! — пауза короче вздоха. — Живой.

— Живой. Только я тебе посылку отправил. Мотоцикл. Точнее, то, что от него осталось. Недели через две доедет.

Наставник помолчал. Я слышал, как он там, за пятью узлами связи, складывает одно с другим: если от мотоцикла осталось «то, что осталось», то где в тот момент был седок?

— Сам-то цел? — спросил он наконец. Негромко, без нажима. — Только честно, Игорёк.

— Цел. Ему досталось больше, чем мне.

— Ну и слава богу. Железо — дело наживное, — наставник выдохнул, и голос вернулся в привычную ворчливую колею. — И что мне с этим добром прикажешь делать?

— Ничего. Пусть стоит в гараже. Приеду — займусь.

— Стоит? — хмыкнул Пётр. — Стоять там, судя по всему, уже нечему. Лежать будет.

— Значит, пусть лежит.

— Вот это по-честному.

Помолчали. Эхо честно отработало паузу за нас обоих.

— К соседу заходил?

— Заходил, чтиво забрал. Разбираюсь потихоньку. Только, Игорёк, инструкция твоя писана не для сборки. Тут не про то, как машину собрать. Тут про то, куда она едет.

Я перехватил трубку поудобнее.

— А музыкант?

— Показал ему две строчки из двадцати двух. Он переменился в лице и попросил остальные.

— Не давай пока.

— Не дам. Я похож на человека, который выкладывает всё сразу?

— А ромашки?

— Отнёс. Приняли. Обещали посмотреть по своим спискам, только просили не торопить.

— Спасибо.

— Береги себя.

— И ты. До связи.

Гудки. Я подержал трубку и опустил на рычаг.

За окном горели фонари на улице, и вдоль них, я знал, ходили парами. Я лёг поверх покрывала, не раздеваясь, и глянул на часы: без пяти двенадцать.

В «Павловске» сейчас тоже без пяти. Через пять минут Маша снимет амулет и простоит открытая ровно пять минут, глядя в ночное небо другой колонии. И никто её не позовёт. Ни сегодня, ни завтра в полдень.

Выключил лампу и сразу заснул.

К управлению я подошёл без десяти восемь. Здание встретило меня той же тишиной, что и вчера, одинокий дежурный в вестибюле, гулкие шаги под сводом. Наверху, в приёмной, адъютант сидел за столом в свежем кителе, застёгнутом на все пуговицы, и только серое лицо да уставшие веки выдавали, сколько он спал за эти сутки. На вешалке за его спиной висел плащ грандмастера, серый от дорожной пыли по всему подолу.

— Воронов, проходите. Иван Иванович вас ждёт.

Голые стены, стол. На столе лежала развёрнутая карта колоний с карандашными отметками. Старик, как только услышал шаги, потянулся её свернуть. Поднял глаза, увидел меня и оставил карту как лежала.

Я отметил это про себя. Такие мелочи стоят дороже благодарностей в личном деле.

— Садись. Что с ними?

— Оба целы и в безопасности.

Он не переспросил и не выдохнул. Только вена на лбу вздулась и опала, и вся его радость, весь гнев и всё, что там ещё накопилось за трое суток, уложились в это одно движение под кожей.

— Когда узнал?

— Позавчера.

— А доложил вчера. Через адъютанта.

— Так точно.

— А ты не спешил, — старик покачал головой. — Пока ты рыбачил, у меня в поле стояло три сотни человек. Полиция по всем городам. Армейские посты на узлах. Ты хоть представляешь, во что это всё встало?

— Прикидывал. Вчера, пока шёл с вокзала.

— И? — Филипенко приподнял правую бровь.

— И всё равно доложил бы так же.

Он промолчал и ждал подробностей.

— Ночью я отбивал их у секты. А утром, на выходе, по нам работали уже не сектанты. Свои. Выученные, орденские и запрещённой техникой. Я не знал, кто мне ответит по телефону, и кому разговор ляжет на стол через полчаса.

— Наши и секта, — Филипенко побарабанил пальцами по краю карты. — Связаны?

— Не знаю.

— Хм… И я не знаю. Может, одна упряжка. Может, две своры на одного зайца. Пока не вычислим, считаем худшее, — он придвинул карту к себе. — Где Снежные?

— Не знаю.

— Воронов, не шути.

— Не знаю намеренно. Мне предлагали, я отказался слушать. Прикажет сильный менталист раскрыться, я не выдам того, чего у меня нет. С ними Черкасова.

— Одна?

— Одной хватит.

Старик поднял на меня глаза. Я выдержал.

— Поиск сворачиваю, — сказал он наконец. — Прикрытием он больше не работает: те, кто их брал, знают, что не взяли. Значит, знают и то, что мы прочёсываем пустое место, и каждый мой пост на дорогах кричит им об этом. Свернём буднично: посты снять, ориентировки отозвать, ведомости закрыть, вниз никаких объяснений. Пусть у секты останется ощущение, что у нас всё под контролем, если та вдруг не связана с предателями. Пусть думают, что Снежные найдены в первые же сутки и сидят под такой охраной, что и соваться незачем.

— То есть искали мы громко, потому что уже спрятали, — сказал я.

— Так это и будет выглядеть. Задним числом.

— А если они работают сообща?

— Тогда тем более сворачивать. Пока идёт розыск, любая крыса в этом здании имеет законное право листать сводки и знать, где стоят мои люди. Я их сейчас с руки кормлю, — Иван Иванович тяжело посмотрел на меня.

Он откинулся на спинку стула и кивнул, мол, докладывай.

— Словами выйдет долго, — сказал я. — Половину переврать могу. Проще показать.

— Показывай.

Я сел ровнее.

Процедуру эту я знал с двух сторон. Восемь лет сам сидел напротив магов жизни на аттестации и смотрел, как раскрывается человек. Впрочем, и самому случалось открывать память: вот вызовут на комиссию, и изволь показать всё и обьяснить, почему сделал так, а не иначе. Каждый раз это новый опыт. Но я ещё никогда не открывал дверь памяти грандмастеру. Он восьмой, я шестой, и, открыв дверь, я уже не решал, насколько глубоко он пойдет.

Границу я поставил по кромке верхнего слоя, как ставят опалубку под фундамент. Пока доска держит, бетон стоит ровно и льётся куда велено. Но стоит кромке подломиться, и он пойдёт весь, разом, руками уже не остановишь, останется только смотреть, куда затечёт и с какими последствиями.

Я взял нужный кусок и повёл.

Филипенко не читал в привычном виде, он больше смотрел. Чужое присутствие в собственной голове ощущается как ладонь на плече в темноте: не давит, но и не сбросишь.

Я вёл с ночи. Двор убежища, разбитые сектантские грузовики, трупы у ворот. Лабиринт и бой в нём — зоокинетик со своим зверьём в темноте, где камень глушит шаги, и своих от чужих отличаешь по дыханию. Освобождение: Захар, Анна, подвал. Потом выход наверх и залп от военных в упор.

Десять человек, идущих убивать и не понимающих, что творят. Поводки и то место, где я их рвал, каждый разрыв уходил в пустоту, без хозяина, без второго конца.

На Кожине Филипенко остановил меня в первый раз.

— Ещё раз.

Я вернул и провёл заново, медленнее. Боец рассказывает, как утром видел меня в головной машине. Запах солярки. Тень от борта. Мой разворот через левое плечо, длина шага.

— Ещё раз.

Я провёл третий.

Этот кусок он держал дольше, чем всё остальное вместе.

— А ты в это время?

— Под землёй. В ста метрах. Ел галеты и отдыхал после боя, — я перевёл дух. — Под этой работой стоит моя подпись, Иван Иванович. Так не пишут с фотографии. Так записывают в память только тогда, когда человека знают близко: как он ходит, как поворачивается, что говорит.

Дальше пошла крепость. Журнал чистый, без единой правки: разведгруппа вышла в семь ноль две на осмотр кварталов, о сопровождении ни строки, по линии ордена за сутки пусто. Вечерняя смена на воротах, в журнале и памяти часовых опять всё чисто. И один уцелевший клочок в голове долговязого сапёра: плащи. Чёрные. Со стороны мёртвого города, пешком, не таясь.

— Плащи, — повторил Филипенко.

— Множественное число. Он их не считал, ему до них дела не было. Образ в его голове был именно такой.

Потом двое водителей. Связь и машины вывели из строя заранее, до боя, спокойно, по-хозяйски. Так делают, когда точно знают, что уходить будешь не на этих машинах и не по этой дороге.

И один раз он потянул не туда.

Это случилось на середине боя, там, где по всякой логике я должен был быть мёртв. Внимание его пошло вбок и вниз, к тому, чего я не открывал. Пошло само, без нажима, как рука сама тянется к тому, что мешает в кармане.

Я перевёл показ. Не резко, просто поставил следующий кусок памяти раньше, чем кончился этот, и повёл дальше.

Старик мог бы продавить. Восьмой против шестого это не спор, это арифметика. Филипенко мог пойти туда, куда я его не пустил, и я бы даже не понял, в какой момент это случилось.

Но он не пошёл.

Через две секунды я понял, что старик это заметил, но решил сделать вид, что не увидел ничего. Ещё через две стало понятно, что теперь мы оба это знаем и оба будем молчать.

Я закрылся. Рубаха на спине оказалась мокрой насквозь, источник просел почти наполовину, не от показа, а от того, что всё это время я держал стену изнутри. Филипенко подвинул ко мне графин, и я выпил два стакана подряд.

— Один столько не потянул бы, — сказал старик. — Смотри сам. Кто-то стоял на месте и вёл взвод, а там десять бойцов. Кто-то дважды чистил память у караула и свидетелей. А это ведь совершенно разные умения, несовместимые друг с другом. А ещё, как всё было продумано: журналы на постах, убитые машины, просчитанный отход. Тут работал не одинокий выродок с даром. Это работа группы.

— Группы? — переспросил я.

— Организованной. С людьми, с доступом и с прикрытием.

— Сколько их?

— Не знаю. Но явно больше одного.

Я поставил стакан.

— Ловить на месте нечего, Иван Иванович. Местный след стёрт весь, бумага чистая, головы вычищены, память единственного свидетеля тает сама собой каждую ночь. Ещё пара суток — и он честно скажет, что ничего не видел, и ведь не соврёт. Вычислять их надо прямиком из ордена. Дайте мне доступ к портальным отметкам, нарядам и отчёты от всех дежурных смен за те сутки. Возможно, удастся найти тех, кого у «Новоархангельска» быть не должно, но они там были.

— Ты представляешь объём?

— Представляю. Один точно не справлюсь быстро, но если подключить ещё людей, то они и тут затрут следы. Придумают как.

— Нет, у тебя одного на это уйдёт как минимум пара месяцев.

Филипенко поднялся и отошёл к окну. Молчал долго.

— Есть один дар, — сказал он наконец. — Редкий для мага жизни, а ещё и неудобный, и с виду вообще никакой. Человек держит в голове массивы. Не запоминает, а именно держит: цифры, имена, ведомости, наряды, расходы, фамилии, время. Ему не нужно сводить таблицы, он видит их целиком, замечая несостыковки и находя дыры. Он читает между строк там, где строк ещё нет.

— Аналитик?

— Аналитиков у меня полное здание, — Филипенко скривился в усмешке. — Я про дар. Таких на всю империю меньше десятка. Их не жгут на текучке — берегут, держат под большие должности, — он повернулся ко мне. — И нам с тобой повезло. Один такой есть в колониальном управлении.

Я сидел и перебирал кандидатов.

Колониальное управление я знал плохо, хоть и приходилось бывать тут с Петром не один раз. Я знал некоторых дежурных, следователей, аналитическое крыло, архивных. Ни к кому из них слова грандмастера не подходили. Значит, кто-то, кого я не знаю. Впервые за последние дни отпустило под рёбрами, и я поймал себя на том, что сижу с прямой спиной, как на первом курсе.

Филипенко снял трубку внутреннего.

— Зовите. Пусть входит, — старик положил телефон и посмотрел на меня. — Вот только навряд ли он тебе понравится.

Буквально тут же в кабинет коротко постучали.

Дверь открылась. Папка суточных ведомостей под мышкой, чернильное пятно на манжете, рука на полпути к пуговице.

Только не он.