— Долгая история, — сказал Захар, — и невесёлая.

Под его слова вагон мягко потянуло вперёд. Пол под ногами ожил, качнулись абажуры, и перрон за окном тихо поплыл назад. Так трогаются почти все составы в колониях: мягко, без толчков.

— У нас впереди вся ночь, — сказал я.

Захар вздохнул и повёл рукой, мол, присаживайтесь. И занял место на одном из кожаных диванов, стоящих у окна друг напротив друга. Мы расселись: я с Марией по одну сторону, Захар с Анной по другую.

Повисла тишина, не тяжёлая, скорее неловкая. Все за этим столиком понимали, какой разговор впереди, и никто не торопил Захара начинать.

За окном в один миг стемнело, состав втянулся в переход. По стеклу, по стенам, по лицам прошла фиолетовая дымка, кожу тронуло знакомыми мурашками, и на эти короткие секунды дар видеть попаданцев напомнил о себе.

Перед глазами подсветились два фиолетовых контура, у Марии и у Анны. Ничего общего с теми грязными оттенками фиолетового, что вспыхивали у сектантов: чистое насыщенное свечение, как огонь за толстым стеклом. Из четверых в этом вагоне двое родились не в нашем мире. И охранять самую ценную из пришлых — Анну — будет другая пришлая. Моя напарница. Мир, похоже, любит такие шутки.

Дымка сошла, за окном появился мир «Ярцево».

Анна встала и, не спрашивая ничего у отца, захозяйничала. Открыла один из шкафов, внутри которого оказался полноценный холодильник, выставила на столик кувшин с морсом, миску яблок и груш, вазочку с орехами, изюмом и курагой, плитку горького шоколада. Из сундука под диваном вытащила два шерстяных пледа: одним укрылась сама, забравшись с ногами в угол, второй положила Марии на колени. По тому, как она двигалась, не ища, где что лежит, читалось без слов: в этом вагоне Анна не гостья.

Захар наклонился к шкафчику под столиком и достал графин из толстого стекла с карамельно-коричневой жидкостью и три низкие пузатые рюмки на короткой ножке. Приподнял графин в сторону Марии. Та коротко качнула головой и налила себе морса. Я отметил это про себя: за столом, где двое собрались пить под долгий разговор, она решила остаться с ясной головой.

— За то, что живые, — сказал Захар.

Выпили. По горлу прокатилось тепло, дошло до желудка, растеклось. Анна разломила шоколад и пустила по кругу, к нему легли курага и орехи, и на минуту в вагоне стало совсем по-домашнему: лампы под абажурами, плед, морс, орехи в вазочке. Только камина не хватало. А так хоть картину пиши: семья на отдыхе. Если не знать, какой дорогой все четверо сюда добрались.

Состав, не разгоняясь, подкатил к станции Кипень, первой на этой стороне. За окном поплыл перрон под электрическими фонарями: военные со сменных караулов Новоархангельска с вещевыми мешками через плечо, торговцы, кто-то выходил, кто-то садился в сторону столицы. Я смотрел на перрон и поймал себя на том, что разглядываю не людей, а само стекло. Оно было толстое, на срезе рамы толщиной пальца в три, не меньше. И снаружи, я это помнил точно, в эти окна не заглянуть: с перрона вагон глух, как обычный почтовый.

— Бронированные? — спросил я, стукнув ногтем по стеклу.

Захар кивнул, не вдаваясь в подробности. Я и не просил. Прикинул только про себя, что при такой броне где-нибудь в этих стенах наверняка упрятан и антимагический модуль, включающийся от какого-то рубильника у двери.

Кипень поплыла назад. На выходных стрелках состав повело из стороны в сторону, колёса с оттяжкой проскрежетали по острякам. Огни станции скоро пропали, за окном ненадолго встала тьма. А потом мир опять подсветился, только на этот раз не электрическим, а люминесцентным светом.

Захар вновь налил и, повертев свою рюмку, наконец заговорил.

— Как я сказал там, в семейном убежище: я из рода Пестовых.

— Ты сказал, а я услышал, — я отставил свою. — И кое-что сложил ещё до того. Земляной Олег. Ведь это родоначальник твоего рода. Сильнейший маг земли, открывший с шестью другими такими же выдающимися портал в Уральских горах. Сюда, в новые миры, новые колонии нашей империи.

Захар кивнул, а я продолжал:

— А кончилось всё для него печально — предательством и ссылкой на край империи. Так в архивах.

— Так в архивах, — согласился Захар и вдумчиво посмотрел на меня.

Я ждал.

— А как на деле?

— На деле мой предок никакого мятежа не поднимал, — Захар посмотрел на рюмку. — Он его остановил.

Дальше он рассказывал не гладко. Отломит фразу, помолчит, отопьёт, посмотрит в окно, отломит следующую. Не потому, что подбирал слова покрасивее. Потому что каждую из этих фраз в его роду почти триста лет держали за зубами, и выпускать их наружу выходило тяжело и непривычно.

Мятеж готовили не Пестовы. Он готовился против императорской семьи, и Олег о нём узнал. Донести открыто — значило спугнуть. Заговорщики могли уйди в тень и ударить уже потом, когда никто не ждёт, наверняка. И тогда предок сговорился с императором. Олег на глазах у всех принял позицию заговорщиков, вынуждая их открыться, а после получил за это публичное клеймо изменника и ссылку на край света. Заговор сорвали, головы полетели. А платой за спасённую корону стало «доброе имя», почти триста лет его полощут в архивах как главного предателя.

— Правду знали немногие, — сказал Захар. — Император да наш род.

Я покатал рюмку в ладони, складывая одно с другим.

— Выходит, вся нынешняя сила рода — дороги, банк, заводы — это отложенная плата за тот случай. Долг короны, который род потихоньку забрал сам.

— Нет, — твёрдо и уверенно сказал Захар, выдержав мой взгляд. — За тот случай род не получил ничего. Предок наград не просил, да и не дождался. Триста лет род дряхлел на краю: мельчал, беднел, нам оставили самый маленький из возможных титулов. А поднял его Кирилл Павлович. Сам, на своём горбу. Из грязи в князи — это про него без насмешки, принял дело бароном, а сгинул князем, и княжество ему вернули не из милости, он его заслужил заново. За свой век сделал для империи больше, чем иные роды за все поколения.

— Кирилл Павлович Пестов, — сказал я. — Читал. Пять дней сидел в архиве: железные дороги через все кольца, блокирующий пакет в «Руссо-Балте», колониальный банк, что кредитует семь предприятий из десяти. Сгинул за внешним кольцом двадцать лет назад, прямых наследников не оставил, хозяйство поделили сёстры.

Я перечислял, а Захар лишь кивал, не поправляя. По лицу читалось, что глубину моих раскопок он оценил.

— Варвара и Таисия, — сказал он. — Варвара — моя бабка, вышла за Снежного. От неё отец, Василий Васильевич. От отца — я. Дорога, что досталась Варваре, теперь на мне.

— Пятый уровень, лом и путеукладка, — сказал я. — Странное занятие для владельца всех колониальных дорог.

— Хозяину дорог полезно знать, как ложится рельс. И кто на путях лишний. Из кабинета этого не видать, — Захар помолчал и добавил: — Я следую завету деда.

— Деда?

— Кирилла Павловича. По крови он мне двоюродный дед, брат бабки. Но в семье его звали дедом все, до последнего младенца. Он до седых волос сам лазил по своим заводам, работал в лабораториях и отправлялся в экспедиции. Он всегда говорил, что дело держат руками. Выпустишь из рук — и бумага долго его не удержит.

— И много вас таких? Держателей.

— Хватает. Род большой, у каждого своя ветвь: у меня дороги, у других — заводы, эликсирные линии, верфи, банки. Дедово хозяйство на куски не рвали. Держим сообща, как одно дело, каждому из рода достаётся то, что по его рукам, а где своих рук не хватает, нанимаем тех, кто умеет. Иначе бы всё это давно встало.

— Вассалы?

— Это тоже наш род. Они заслужили родство не кровью, а делами предков.

Я слушал и прикидывал про себя. Такую махину корона обычно давит или прибирает к рукам. А пестовскую не трогали семьдесят лет, с тех пор, как с рода сняли последний запрет. И дело тут не в благодарности за прошлое. Я и в архиве видел, чем занимается эта махина. В общих сидячих вагонах по всей пестовской сети простой люд ездит бесплатно, хоть через все кольца, платят только за купе и мягкий вагон. Оттого рабочие руки текут туда, где в них есть нужда, парни из посёлков добираются до училищ, а крестьяне с материка, пока держалось крепостное право, рвались именно в колонии, там можно выучиться и подняться. Пока материк трясло, колонии стали для короны надёжным тылом, и держат этот тыл не чиновники, а род Пестовых. Отбери их — и всё встанет, а поставить на их место некого. Да и повода нет, в столицу этот род не лезет. Ни своего министра, ни своего человека в кабинете, я бы знал. Такое корона не душит. Такое она бережёт.

— Одного не пойму, — сказал я. — Род триста лет верен империи. У тебя выкрали дочь, а ты не пошёл ни в полицию, ни к нам.

— Потому что полиция подчиняется вам, — просто сказал Захар. — И армия подчиняется. И графы с князьями, и кабинет министров в столице, все ходят под Орденом Инквизиции. Захотите — сместите любого. Орден — самая большая власть в империи. А туда, где власть, идут за властью. Не все. Но многие. И я не знал, кто в вашем управлении из каких.

— А как же император? — спросил я, пропуская в голос усмешку.

— Император вне правил, — ровно ответил Захар, не приняв шутки, и этим закрыл тему.

— Значит, ты одобряешь, что в управление мы не поедем.

— Одобряю. После той ночи вдвойне. Я не знаю, кому теперь доверять. Но ордену я доверять больше не хочу.

— А нам?

— Тебе и Марии доверяю, вы доказали всё делом. А они… — Захар ухмыльнулся.

Анна к тому времени спала, уронив голову на подлокотник, недоеденная долька шоколада так и осталась у неё в пальцах. Мария поднялась с дивана, тронула девушку за плечо, помогла встать.

— Купе все застелены, — сказал Захар. — Выбирай любое.

Маша вела Снежную под руку, та толком так и не открыла глаз. У перегородки Мария обернулась.

— Спокойной ночи, — и уже мне, мягко, без нажима: — Ты бы тоже не досиживал до утра. Третьи сутки ведь.

Кивнул.

Она увела Анну, и две двери купе мягко встали на место, одна за другой.

Захар ещё полминуты смотрел на опустевший коридор, а потом долил в рюмки.

Я отломил дольку горького шоколада и какое-то время просто смотрел в окно. Лес за стеклом светился. Каждое дерево горело своим оттенком: берёзы — белёсым, ровным, как иней под луной; правее долгие ровные полосы тёплого янтарного света — яблоневые сады, за ними зеленовато-медовое — груши. Светились не одни деревья: трава по насыпи, камень отсыпки, дорожки между садами, весь этот мир горел в ночи вполнакала, каждый камень своим цветом. «Ярцево» кормится садами, и за здешние яблоки на большой земле платят как за лекарство.

Потом я перевёл взгляд на Захара и спросил прямо, время окольных разговоров ушло спать вместе с женщинами.

— Теперь скажи мне вот что. Как род Пестовых связан с Осьминогом?

Захар не удивился. Похоже, ждал.

— «Серов» — ваша первая земля в колониях, и на ней стоит их храм рядом с вашим первым имением, — продолжил я. — «Новоархангельск» — ваше родовое гнездо, и под ним лабиринт. Не удивлюсь, если есть ещё имения рядом с храмами. Совпадений столько не бывает.

Он долго молчал, глядя в свою рюмку. Потом начал издалека.

— Род у меня большой. Больше, чем ты думаешь. И фамилию Пестовых нынче не носит никто, прямых наследников не осталось, а сёстры взяли фамилии мужей. Варвара — Снежная. Таисия вышла за Жимина, будущего адмирала, — Захар отпил. — У Таисии внук. Александр. Санька.

Я не перебивал.

— Весь в деда. Умница, книжник, память как у слона. Ему науку пророчили, должен был принять эликсирное производство, он ещё мальчишкой улучшил дедов рецепт энергетического эликсира. Отслужил, как все наши служат…

— Все?

— Дворянин в колонии обязан отдать срок империи, тварей держать. Санька пошёл не в тыл, а в разведроту, на передок. Ещё во время службы он за родовую историю сел: имения, архивы, старые храмы. А к концу службы его как подменили. Появилась наколка на запястье. Сказал — исследования, связи в «Братске». И уехал туда с концами. Лишь изредка шлёт письма своей бабке Таисии, мол, жив-здоров, работа интересная.

— Наколка, щупальце? — спросил я.

— Ага, такие же, как мы в среднем форте видели у сектантов, когда брали их, — Захар сжал рюмку так, что я на миг усомнился в толстом стекле. — Тогда и понял, что Санька влез туда, куда не следовало, а тебе можно верить, ты у этих уже поперёк горла.

— Ты считаешь, что твой племянник в секте?

— Я знаю, что наколка та же, — спокойно сказал мужчина. — Остальное думай сам. Это по твоей части.

По моей. И я прекрасно помню наш разговор, но тогда Снежный его называл родственником жены, теперь понятно, просто не хотел раскрывать все карты. Вопрос был в другом — живой или уже пустой, свой или уже чужой. Было видно, что Захара это грызло изнутри посильнее любой родовой опалы. И я, кажется, только теперь до конца понял, что двигало этим скупым молчуном с самого нашего знакомства.

— Расскажи про «Братск», — попросил я. — Не по справочникам.

— Водный сектор, дальнее кольцо. Порт, верфи, промыслы, один пустынный материк. Но мир для империи важный, он стоит на острие обороны внешнего кольца. Поэтому военных там всегда больше, чем простых жителей. Я гостил у Санька однажды, когда он ещё там служил, — Захар взял небольшую паузу. — Он меня возил тогда далеко в пустыню, за сутки пути от побережья. Там стоят три пирамиды. Восьмигранные. Глушь такая, что о них и местные не всякие знают.

— Три? — переспросил я.

— Три.

А положено по одной. Один храм на один мир. Я отложил это в ту же копилку, куда уже легли инквизиторские плащи в крепости и приказ в чужих головах. Копилка полнилась быстрее, чем я успевал разбирать все эти странности из неё.

Но улики уже вели меня в «Братск».

— Кто он по дару, твой племянник?

— Вода. У Жиминых чередуются две стихии: земля и вода, хотя маги жизни тоже бывали.

Я попробовал зайти шире, про другие ветви, про имения. Блеснул тем, что выудил в архиве: именьице под Петербургом, одна строка в описи, которая не вязалась с остальным.

— Впервые слышу, что у нас есть такое, — Захар пожал плечами, и я услышал в этом не увёртку, а честное незнание. — Запрет на посещение большой земли император снял лет семьдесят назад. Я туда ни разу и не съездил. Чего я там не видел? Забот и здесь хватает. Кто из наших ездил, не скажу, не знаю. Про имения вообще спрашивай бабушек, сестёр Кирилла. Они знают. И то не поручусь, что всё.

На этом он и закончил. Разговор вышел странный: я узнал за вечер больше, чем за пять дней в архиве, но вопросов стало ещё больше.

Спать оставалось часа два. Я допил, поблагодарил и пошёл выбирать купе.

Портал между «Ярцево» и «Павловском» прошли ранним утром, я почуял его сквозь сон, мурашками по коже и фиолетовым отсветом за стенкой, повернулся на другой бок и доспал своё. К вокзалу состав подкатил к девяти утра.

«Павловск» — мир курортный, и вся его жизнь жалась к побережью, небольшие городки, дачи, окружная железнодорожная ветка вдоль всего берега. Скоростная же магистраль проходила напрямик, через середину материка, по выжженной степи, и вокзал стоял посреди этой степи оазисом: пальмы вдоль путей, вода в каналах, белые корпуса под черепицей. Здесь сходятся три больших линии: на «Точку», на «Ярцево» и на «Серов». Павловский вокзал был знаменит на всю империю своим стеклянным куполом над перронами, чугунным кружевом. Из-под свода слышалась музыка, не то репетиция, не то запись, звук гулял по вокзалу как в оперном зале. Здешним хозяйством род Захара дорожил, и это чувствовалось в каждой мелочи этого музыкального строения.

Что делать — решили ещё ночью, за тем стаканом, что под конец уже не грел, а просто стоял под рукой. Утром оставалось исполнить.

Пока состав стоял под парами, я перекатил тележку с остатками «Урала» из гаража в настоящий почтовый вагон и сдал приёмщику — бумаги на отправку были готовы ещё с ночи. Посылка уходила в Петербург, на Фонтанку — Пётр встретит.

Сзади к «почтовым вагонам» тем временем подали короткий маневровый локомотив. Немолодой машинист вполголоса переговорил со станционными, и два вагона — гараж и салон — мягко отошли от состава.

— Точно не поедешь с нами? — спросил Захар. — Хоть знал бы, где нас искать.

— Не поеду. И знать не хочу, — сказал я. — Прикажет сильный менталист раскрыться — и я не выдам того, чего не знаю. С вами поедет Мария. Этого достаточно. Мне в Новогородск. Доложу главе ордена, что вы живы и в безопасности, иначе вас будут искать всерьёз, людьми и деньгами.

— Главе ордена, — Захар поднял бровь. — А ты ей доверяешь?

— Её тут нет и не будет, она в Гатчине. Есть человек, через которого с ней говорят. Вот ему доверяю, — я помолчал. — И мне надо найти того, кто на нас натравил разведку. Этот след начинается в управлении.

Захар кивнул, оба раза одним движением, и на «знать на хочу», и на «найти».

Оставался уговор с Марией.

— Понадоблюсь срочно — звони, — сказал я ей. — Не дозвонишься в кабинет — оставь сообщение в гостинице, я сразу сюда. Звони только с таксофона и смотри, чтобы не увязался хвост.

— А если ты меня искать будешь?

— Снимай амулет в полдень и в полночь. На пять минут, не дольше. Появлюсь в этой колонии — позову тебя ментально. Услышишь зов — встречаемся здесь, под куполом этого вокзала.

— Полдень и полночь, — повторила она. — Пять минут.

Слабое место я видел сам. Десять минут в сутки Мария будет видна тем, кто выше уровнем и может её прочитать. Риск невелик, но он есть, и ложился он на неё. Но делать нечего: из всех дурных вариантов этот выходил наименее дурным.

Попрощались коротко.

Анна обняла меня первой, ткнулась лбом в плечо и отступила к отцу. Захар протянул руку, ладонь у него — как тиски. Пожали, посмотрели друг другу в глаза, слов не тратили, всё нужное было сказано этой ночью.

Мария подошла последней. Постояла, глядя снизу вверх.

— Как разберусь, сразу приеду и позову, — сказал я.

— Приду, — ответила она.

И всё. Ни объятия на людях, ни лишнего слова. Она шагнула назад, в тамбур гаражного вагона, обернулась в дверях и вагоны тронулись, потянувшись прочь, на прибрежную ветку, и вскоре скрылись за пышной растительностью под треск цикад.

Я постоял ещё немного на перроне. Потом развернулся и пошёл к своему составу. Зашёл в спальный вагон, устроился в пустом купе, задёрнул шторку, стянул сапоги и лёг поверх покрывала, не раздеваясь, револьвер под подушку. Состав тронулся мягко, как умеют трогаться только пестовские поезда, и впервые за долгое время можно ничего не караулить.

Впереди ещё четыре часа дороги, и я планировал потратить их на сон.