Спали этой ночью только раненые разведчики и то не все, остальные уже вторые сутки на ногах. Солнце выкатилось из-за хребта часов в пять, разгоняя ночь, и Захар, не дожидаясь, пока сойдёт роса, ушёл к машинам. Я спустился следом.

— За сколько соберёшь?

— Часов за шесть, — он оглядел сломанные вездеходы. — Может, за семь.

— Долго. К воротам надо подойти засветло и с запасом, значит, выезжать не позже полудня. Что успеешь собрать к одиннадцати, на том и поедем. Если не успеешь, то бросаем железо и идём пешком.

— Успею, — сказал Захар и полез под кузов.

Чтобы у него получилось наверняка, я развязал двоих водителей. Дал каждому по глотку эликсира первой помощи и отправил к машинам — помогать. Зла на этих двоих я не держал, движки они курочили не своей волей, под чужим поводком, а с исполнителя чужого приказа спрос невелик. Зато в армейском железе оба разбирались получше нас с Захаром вместе взятых.

Работа у них закипела. Служаки знали своё дело: один снимал уцелевший узел с мёртвого вездехода, второй тянул подходящий с раздавленной сектантской машины. Захар прикидывал, подгонял и ставил. Я в это не лез. Моё дело — следить за периметром и охранять.

Источник за ночь практически не подрос, и я тратил его скупо. Скан кидал вполсилы, по периметру, раз в несколько минут. Твари не приближались.

А вот левое предплечье под обгоревшим рукавом начало мешать, время от времени напоминая о себе болью. Лечить себя — дело последнее, когда этот источник и так у дна.

Мария заметила мои невольные гримасы и подошла. За плечом армейский карабин.

— Покажи руку.

Спорить я не стал и закатал рукав. Она села рядом, ощупала моё предплечье. Осторожно, не желая причинить лишней боли. От пальцев Маши по коже пошло ровное тепло, корка размягчилась и начала стягиваться. Работала напарница молча, не спеша, и я поймал себя на том, что не тороплю. Сидел и смотрел, как под её ладонями сходит с руки ожог.

— Источник ожил?

— Да, минуту назад дополз до краёв. Я перешла на пятый.

— Поздравляю.

— Спасибо, — девушка улыбнулась и посмотрела мне в глаза. — Дальше само заживёт.

Она напоследок провела пальцем по свежей розовой коже, проверяя работу, и убрала руки.

— Карабин-то чего таскаешь? Тяжёлый ведь.

— Понравился, — Мария повела плечом, поправляя ремень. — Бьёт ровно, и зажигательные к нему, штука хорошая.

Я посмотрел на напарницу, признавая, что Черкасова права. Револьвер хорош в городе, в тесноте, где всё решается в упор. А против тварей, что прут волнами из темноты, нужен ствол с магазином, а то и дробовик. Сегодняшняя ночь показала это лучше любого наставления. Вернёмся — займусь.

— Ранеными займись, — сказал я, опуская рукав. — Только тех, у кого антимагия в крови, не лечи. Перевязка — и всё.

— Съест?

— Съест и не подавится, — кивнул я. — Треть источника уйдёт в никуда. Пусть лечат врачи в крепости, а нам магия может ещё пригодиться по дороге.

Маша кивнула и пошла к разведчикам.

Анна тем временем ходила вдоль раненых, поила их из фляги, раздавала сухпайки, поправляла сбившиеся повязки. Они принимали её заботу с благодарностью и провожали глазами. Все знали Снежную в лицо, и прятать её теперь поздно. Ничего. В крепости, перед расставанием, подчищу каждому верхний слой, один образ, одна девушка у костра, работа тонкая, но право на неё у инквизитора есть. Стереть человеку лишнее ради его же безопасности — это предел дозволенного вмешательства в чужую голову, и протокол на такой случай написан давно. Мария уровнем уже дотягивает, поможет, если что.

К туше, что ночью легла на мой «Урал», мы подступились с Захаром вдвоём. Эта тварь перевёртышем не была, поэтому солнце её не растворило. Тварь как ночью рухнула, так и лежала. Макр из неё был чуть больше малого — ерунда, хотя с перевёртышей мы и того не получили, их надо потрошить ещё до рассвета, но было не до этого.

Захар воткнул лом и под тушей вспух каменный горб. Я подналёг с другой стороны, влив силу в мышцы, и мы перевалили её набок.

Лучше бы не переваливали. На мой «Урал» было больно смотреть. Раму повело винтом. Вилку сложило, бак смяло в гармошку, руль вывернуло из крепления, переднее колесо пошло восьмёркой, и спицы торчали из него ежом.

Я взял из сектантской машины брезент, сложил на него всё, что осталось от «Урала», завернул углы, стянул ремнями и закинул тюк на корму вездехода, прикрепив к скобам.

— Не в первый раз тащу мотоцикл домой по частям, — сказал я Захару, поймав его вопросительный взгляд. — Соберу.

Тот смолчал.

«Иж» Марии стоял в полуметре от вмятины в земле. Целый, до последней спицы.

Эх…

Ну да ладно.

К десяти утра мотор вездехода чихнул, схватился и неровно затарахтел. И так сойдёт.

К одиннадцати Захар закрутил последние гайки, прогнал вездеход кругом по двору и заглушил.

— Готово. За ходовую не поручусь, но до ворот дотянуть должен.

— Уговор такой, — сказал я, собирая людей у машины. — Сломается в дороге — полчаса на починку. Не оживёт за полчаса — бросаем и идём пешком.

Ещё утром я развязал ремни у пленников. Держать людей связанными больше не имело смысла: тот, кто водил их на поводке, ушёл ещё вчера, а случись что — источник у меня подрос, у Марии полный, уложим заново. В кузов набились тесно, сидячих мест на семерых, раненых уложили на пол, с лёгкими ранениями полезли наверх, на броню. Туда же забрался и я: сверху и обзор шире, и сканировать сподручнее.

Выехали, когда солнце подошло к полудню.

За руль сел старший из водителей, здесь он дороги знал почти наизусть. Захар устроился рядом, Мария пошла впереди на «Иже», держась метрах в тридцати.

Разрушенный Новоархангельск потянулся по обе стороны дороги, мёртвый город, давно сдавшийся зелени. Кварталы стояли без крыш, от домов остались коробки да остовы стен с пустыми проёмами, из окон вторых этажей росли деревья, а мостовую в некоторых местах вспучило корнями. Днём город молчал. Ночные хозяева этих развалин давно выбили и вытеснили отсюда дневных тварей послабее, так что серьёзного нападения при солнце я не ждал. Но скан всё равно бросал раз в несколько минут.

Крепость выползла из-за поворота часа через три — серый каменный бок горы, а в нём ворота в железной оковке, площадка перед ними да две вышки по сторонам. Форпост при стационарном телепорте, не больше. Семьи и большая часть гарнизонной службы жили по ту сторону портала, в «Ярцево», в городе Кипень, а здесь держали только то, без чего нельзя.

На вышках нас срисовали издалека, технику, наверняка, узнали раньше, чем людей. Пулемёт на ближней вышке повернулся, но не к нам, а за нас, на случай, если за машиной увяжется из руин что-нибудь голодное. Кто-то из легкораненых привстал на броне и махнул караулу. Створка поползла в сторону, когда до ворот оставалась ещё сотня метров.

Во двор мы вкатились без остановки.

— Коменданта и лекарей сюда! — крикнул я, спрыгивая с брони. — Раненые!

Рогов появился через минуту. Приземистый, бритый наголо мужчина. Обвёл взглядом вездеход, людей на броне, тюк с торчащим колесом-восьмёркой на корме.

— Что случилось?

— Твои люди напали на меня, — сказал я. — Но не переживай, все живы, хоть кое-кого и пришлось подстрелить и утихомирить. По ним работал газлайтер, держал на поводке, так что вины на бойцах нет. Сейчас раненых в госпиталь. Потом всех изолировать и ко мне на опрос. По сто девяносто шестому.

— Есть по сто девяносто шестому, — Рогов повернулся к караулке и начал раздавать короткие команды.

Чего он не спросил, так это какого рожна инквизитор не первые сутки колесит по мёртвой колонии и почему уходил я отсюда с одной напарницей, а вернулся с немолодым мужиком и девчонкой в придачу. Комендант крепости за внешним кольцом лишнего не спрашивает. Спросишь — узнаешь, а знать иной раз выходит дороже.

— Мне нужна допросная, — сказал я. — И комната для сопровождаемых, в стороне от чужих глаз.

— Будет. Вторая галерея, дежурный покажет.

Марию с Захаром и Анной я отправил туда сразу, пока двор занят разгрузкой и никому нет дела до троих приезжих. Напарница повела их вглубь горы, а Анна не удержалась и у самых дверей оглянулась на раненых.

Из соседней двери навстречу носилкам уже спешили лекари: двое гарнизонных, а за ними торопился знакомый старик с седой бородкой и веером морщин. Полунин. Следом во двор высыпали студенты с зелёными кантами медиков на форме.

— Игорь Юрьевич! — профессор узнал меня на ходу. — А я ведь знал, что мы с вами ещё увидимся.

— Иван Михайлович, — я кивнул. — Принимайте работу.

— Примем, голубчик, примем, — и он уже не смотрел на меня. Смотрел на раненых, которых снимали с броневика, и на ходу распоряжался, каким курсантам за кем из больных приглядывать.

Коменданта Рогова я перехватил, когда тот хотел сопроводить свою разведгруппу в госпиталь.

— Мне нужен журнал выхода за стены за вчерашний день. И смены бойцов, что стояли утром и вечером на воротах.

Журнал принесли в допросную через пять минут: клеёнчатая обложка, разлинованные страницы, ровный писарский почерк. Разведгруппа капитана Иванова вышла вчера в семь ноль две. Цель — осмотр северо-западных кварталов города. Десять человек, два вездехода. О том, кого они сопровождали, при ком шли, не было ни строки. Возврат не отмечен. По линии ордена за те же сутки пусто: ни прохода, ни отметки, ни одного чёрного плаща кроме нас с Машей.

Я читал построчно, фиксируя инквизиторской памятью каждую запись, и складывал. Тот, кто взял взвод на поводок, прошёл здесь, через эти самые ворота, и не оставил в бумаге следа. Внушение в империи под полным запретом, без оговорок и без скидок на чины: за такое род лишают статуса, а виновного отправляют на каторгу. Предел дозволенного был только у ордена. В чужой голове дозволялось стереть свидетелю лишнее ради его же защиты, и я сам собирался нынче этим пределом воспользоваться. Но вести чужими руками взвод на убийство — черта, за которую не заходят.

Но кто-то зашёл.

Работал тот, кому запрет не писан.

Раз журнал молчит, оставались головы. Только десять голов разведки сидели пока за замком покрепче любого журнала — за собственной кровью. Антимагию из неё ещё не вымыли, а пока она там, читать бойца без толку: наведёшь щуп, а он гаснет в мокрой вате. Гнать её из крови — наука отдельная, глухая, мало где ей учат, и я пошёл в госпиталь глянуть, как дела с излечением.

Госпиталь занимал длинную галерею в глубине горы: ряд коек, побелённый камень, дух спирта и травяных отваров. Полунин хлопотал в своей стихии в белом халате поверх профессорского пиджака. Он переходил от койки к койке, и рядом, не отставая, вился его протеже.

— Игорь Юрьевич! — аспирант заметил меня первым и просиял, будто мы старые приятели. — Вы гляньте, какой случай привезли! Антимагия в крови, да столько людей разом! Я про такое одни лекции слышал, а тут — пожалуйста. И чистим знаете чем? Отваром Ивана Михайловича, его собственная разработка. С ним пестовский эликсир берёт антимагию вдвое быстрее!

— Будет тебе, Юра, — буркнул на аспиранта Полунин, не подняв головы от повязки. — Баловство, а не разработка. Знаю пяток трав, что подстёгивают пестовские эликсиры, общее укрепление, вроде доброго бульона при простуде. Лечит эликсир, а этот моей травке чужую славу приписывает.

— С антимагией прежде работали? — спросил я.

— Бог миловал, — Полунин разогнулся и обтёр руки. — Чтобы столько народу разом — впервые вижу. Ну да ничего страшного, кровь у бойцов чистая уже наполовину, через полчаса первых поднимем.

— Как раз то, что мне надо. Тогда по одному посылайте, с сопровождением.

Профессор настороженно глянул на меня и кивнул.

Я вернулся в допросную и вскоре ко мне потёк ручеёк из больных.

Первым привели Кожина — длинного, худого как жердь воздушника. Я усадил его напротив, положил ладонь на затылок и пошёл в верхний слой.

Память легла передо мной ровная, гладкая, без единого шва. В верхнем слое лежал приказ. Чёткий, спокойный, служебный — такие отдаёт своё командование и никакое другое: в квадрате у старой усадьбы засел опасный еретик, всех, кто выйдет из подземелья — нейтрализовать. Кожин помнил, как исполнял: свою позицию, свой сектор, свой огонь. Ни тени сомнения, обычная армейская работа. А вот кто отдал приказ, чьим голосом, при каких бумагах — пустота. Затянуто было гладко. Стало ясно, что тот, кто это писал в его сознании, работал не второпях.

Крутить такую запись бесполезно. Швов нет, зацепиться не за что, чужое от его воспоминаний не отделить. Работал настоящий мастер. Я даже не стал пробовать, тратя на это силы.

Что сделал — стёр из его памяти Анну у костра. Осторожно, по краю, один образ: рука с флягой, тёмные волосы, «пей, служивый». Убрал начисто и затянул пустоту соседними воспоминаниями, чтобы не зияла дырой. Анна этой ночью не поила никого. Так теперь помнил Кожин, и так будет помнить всякий, кого я нынче открою. Право на это у инквизитора есть.

Пока я работал с Кожиным, лекари дочистили следующего. Потом ещё одного, и в каждой голове я находил то же самое.

С Ивановым вышло всё так же. Капитан смотрел на меня исподлобья, как смотрят на начальство, спутавшее все карты, ведь он точно помнил, что вёз к этому имению меня вместе с Машей. А то, что я ещё оказался и «еретиком» — ну, бывает. Разубеждать его в обратном я не собирался.

Разведка молчала о главном — о том, кто вложил ей приказ. Оставался единственный след, сам этот кто-то тоже прошёл через крепость, живым человеком, мимо живых часовых.

Смены Рогов поднял обе: утреннюю, что провожала разведгруппу, и вечернюю, к чьему посту группа должна была вернуться.

Утренняя оказалась чиста. Я прошёл всех по верхнему слою — ни шва, ни заглаженного места, ни одной чужой тени. Группа вышла в семь ноль-ноль, штатно, своим ходом, и больше в то утро у ворот ничего не случилось. Прикопаться не к чему.

А вот с вечерней мне повезло. У старшего смены память в том месте, где полагалось быть вчерашнему вечеру, оказалась заглажена. Не стёрта, а лишь заглажена, как заметают след метлой: вроде и ровно, а видно, что рука прошлась. Старший помнил, как заступал, помнил ужин, помнил пересменку. А кто и как прошёл через ворота в те часы — из памяти вынули, края подрубили.

Копаться в затёртом я не стал, обошёл по самому краешку, куда чужая рука не полезла, потому что незачем. И на самом этом краешке кое-что осталось. Фигура в стороне от пропускного пункта. Боец на голову выше прочих, руки чуть не до колен, стоит и курит.

Я отпустил старшего и выглянул в коридор, обращаясь к коменданту крепости:

— Есть у вас боец ростом на голову выше любого в гарнизоне, руки длинные, сутулый, а ещё он иногда курит у ворот?

— Из третьего взвода это, — комендант даже не задумался. — Как его… каланча. Федотов, сапёр. Он весь день вечно у ворот околачивается.

— Зови.

Вскоре в допросную вошёл Федотов, пригнувшись под низкой притолокой. Он был и правда каланчой. Сел, куда показали, сложил длинные руки на коленях. Смотрел на меня без страха, с тем спокойным любопытством, с каким глядят люди с чистой совестью.

— Вчера под вечер у ворот стоял? Курил?

— Стоял. Я там всегда стою, — Федотов пожал плечами. — А что?

— Ничего. Смотри на мою переносицу и не думай ни о чём.

Я положил ему на виски свои ладони и начал задавать наводящие вопросы, ловя в голове образы. Газлайтер тут явно не побывал. То ли не заметил долговязого в стороне, то ли рассудил, что курящий от скуки сапёр не в счёт. Зря.

Память у Федотова оказалась ленивая, вечерняя, скучающая, и в этой скуке между затяжками отпечаталось: через пропускной пункт прошли люди. В плащах. В чёрных, инквизиторских. Шли со стороны мёртвого города, пешком, не таясь, и свернули вглубь, к станции. Сколько их — двое, трое, больше — Федотов не считал, ему до них дела не было. Лиц не разглядел: к нему были боком. А что разглядел, уже плыло, теряло края, растворялось.

Так память и работает. Она не хранит в себе лишнее — форматирует. Ночью, во сне, перебирает прожитый день и раскладывает по папочкам, что-то оставляет, а остальное в труху. Плащи Федотову важными не показались, мало ли кто ходит через ворота. Спал он крепко, и во сне память ужала увиденное до одного образа: «плащи». Прошли какие-то в плащах. Ни лиц, ни числа, ни походки. Туман.

И туман этот с каждой ночью будет становиться всё гуще и гуще. Ещё ночь-две — и от «плащей» останется лишь голое место, а долговязый честно скажет, что ничего особенного не видел. Часы работали против меня, и с каждой ночью работали всё верней.

Я убрал руку. Сложить удалось немного, но и того, что сложилось, хватало с лихвой.

Внушение. Настоящее, тяжёлое: вложить десятерым чужой приказ и гнать их в бой — это не «подтереть лишнее ради свидетеля». Это ересь: за такое весь род идёт на каторгу, а самого менталиста ждёт нож. Запрет знает наизусть каждый маг жизни. И кто-то переступил его, не поморщившись.

Переступил не один.

Плащи во множественном числе. Инквизиторские. За той ночью стоял не одинокий выродок с даром, а несколько человек — своих, орденских, прошедших крепость в открытую, мимо часовых, которым потом аккуратно почистили головы.

Здесь я их не достану. Ушли ещё вчера, след с каждым часом стынет, а последний уцелевший обрывок тает в голове долговязого сапёра. Значит, надо спешить и доложиться тому, кому доверяю.

Я вышел из допросной на улицу немного подышать и снова столкнулся с Полуниным.

— А спутницы вашей нынче не вижу, — сказал он вскользь. — С ней всё хорошо? Здорова?

— Здорова.

— Ну и славно. Берегите вы её, Игорь Юрьевич. Такое беречь надо.

Дар у старика редкий — видеть чужие способности. В переходе, в поезде, он не мог не уловить, как на долю секунды гаснет вокруг Марии глухая тишина от медальона. Я мог спросить тогда, мог спросить сейчас, но не спросил о её даре. Каждый волен говорить или молчать, а копаться вслух в чужом не принято, этот неписаный устав старше самого ордена. Полунин сказал ровно столько, сколько ему позволяла медицинская этика, и ни словом больше.

— Берегу, — ответил я.

Машу помянули, и она тут же появилась во дворе. Полунин проводил её взглядом и ничего не сказал. Амулет на шее работал, держа все секреты при ней.

— А мы скоро поедем дальше, — он кивнул вглубь галереи, где студенты с зелёными кантами что-то живо обсуждали. — Ждём, когда отмашку из Балтийска дадут. Довезу вот этих до «Братска», покажу настоящую работу в поле и, пожалуй, всё, последняя моя практика. Тяжело уже с ними.

— Вы это в прошлом году говорили, — отозвался подошедший к нам аспирант, услышавший конец разговора. — И в позапрошлом. Каждый выпуск вы нас на кафедре этим пугаете, что бросите. Вы, Иван Михайлович, из тех, кто преподаёт до последнего.

Полунин заворчал про непочтительную молодёжь, а сам спрятал в седую бородку улыбку. Юра не ошибался. Старик когда-то ходил в боевых магах, ведь седьмой уровень на пустом месте не растёт, а потом сменил поле боя на аудиторию, и, судя по тому, как вились вокруг него студенты, нашёл там второе призвание.

«Братск». Я запомнил и это, хотя пока не знал зачем.

Мария подошла и увела меня, ссылаясь на последний поезд, уходящий вскоре. Пропустим — сидеть придётся до утра, а здешнюю ночь я больше видеть не хотел. Мы зашли за Анной и Захаром и отправились на вокзал.

Захар, ещё когда мы приехали, обронил, что позаботится о билетах, я и не стал спрашивать.

Состав подали уже в сумерках. Паровоз, пассажирские вагоны, а в хвосте не один почтовый, как водится, а целых три: серо-зелёные, глухие, с имперским орлом по борту. Я отметил это ещё издали.

По перрону я толкал вокзальную багажную тележку с брезентовым тюком — всем, что осталось от моего «Урала», Захар рядом катил «Иж» Маши, а девушки шли следом, о чём-то тихо общаясь.

Первый почтовый встретил нас распахнутой дверью и мешками с корреспонденцией. У второго Захар остановился, отпёр замок своим ключом и откатил дверь во всю стену, ставя сходни.

— Закатываем.

Внутри почтой не пахло. Это был настоящий гараж: верстак, инструмент по стенам, крепления в полу. У дальней стены стоял автомобиль — «Руссо-Балт», модель, которая выпускалась лет тридцать назад. Бронированный и отполированный до заводского блеска, места рядом оставалось ещё как минимум на два таких же. «Иж» вкатили по сходням и закрепили ремнями к скобам, тюк уложили следом.

Я взялся выкатить тележку назад, на перрон, вернуть на станцию.

— Оставь, — Захар махнул рукой. — Поедет с нами.

Поедет с нами. Вот так запросто о казённой тележке с казённого перрона.

Прошли в соседний вагон. Захар прикрыл за нами дверь и щёлкнул выключателем, вагон наполнился тёплым электрическим светом ламп под абажурами.

Гостиная: диваны из тёмной кожи вдоль стен, стол из светлого дерева, привинченный к полу, ковёр с высоким ворсом. Дальше по коридору двери отдельных купе, и за приоткрытой ближней виднелась настоящая кровать, не полка. В таком вагоне можно прожить неделю, ни в чём себе не отказывая, и никому снаружи не догадаться, что за глухим почтовым бортом вообще едут люди. Я видел такое однажды, на картинке в отцовском журнале, так ездил по своей дороге Кирилл Павлович Пестов, основатель здешней железной дороги. Вагоны, выкрашенные под почтовые, чтобы возить себя и родных незаметно для чужого глаза.

Мария обвела взглядом кожу, дерево, лампы. Потом медленно повернулась к мужчине.

— Захар Васильевич, — сказала она. — И как всё это понимать?

Захар положил широкую ладонь на светлое дерево стола, как здороваются со старым знакомым, и поднял на нас глаза.