Руки Морозова поменяли цвет. Его магический источник молниеносно пустел. Я понял, что он сделал: усилил кожу, превратив её в броню. Так прикрывается маг жизни, когда больше нечем: ни щита, ни амулета, только собственная шкура, накачанная под завязку.

Против магии распада?

И сколько он так сможет продержаться? Пять секунд? Шесть?

Войдя в зелёное марево, старик свернул чуть левее.

Пять шагов.

Три.

Ткань его одежды начала распадаться на лоскуты. Ремень карабина лопнул на плече, и оружие свалилось на каменный пол. Волосы начали опадать, ботинки исчезли. Он уже был больше похож на высохшую мумию, чем на человека.

Внутри стояли пять силуэтов, одинаковых, размытых по краям.

Фиолетовым горел один.

Второй слева.

Морозов пошёл прямо на него, а тот отступил на полшага, вскинул руки, и его тут же понесло вверх: фигуру вытянуло, ноги оторвались от кладки, как будто сверху был магнит.

Не успел.

Морозов схватил его поперёк, снизу, и потащил вперёд, к чёрному проёму за помостом, туда, где был вход в нижнее помещение. Оба пропали.

Секунда.

Оттуда ударило столбом огня и осколков. Каменный помост по центру завалился, треснув на две части, и по всей площадке пошёл гул.

Потом ещё раз, но уже глуше, ниже.

Из проёма вырвались вверх куски камня с мелкой крошкой, потом пыль. Секунда, другая, и обломки начали барабанить по плите, по лежакам, по людям, долго, вразнобой, и вместе с ними оседало зелёное марево. Четыре пустых силуэта сошли на нет.

Я стоял и слушал, как стучат обломки, а когда всё закончилось, посмотрел вверх.

Голубое небо, без единого облачка, и яркое солнце, уже вовсю светившее над горизонтом.

Последний крупный камень упал рядом с моей ногой, подкатился к ней и остановился.

Анатолий Георгиевич.

Передо мной больше не светились фиолетовые контуры мага распада и Морозова, уже давно ставшего своим для этого мира.

Я посмотрел себе под ноги, а потом на ладонь, в которой сжимал предмет, отданный отставным инквизитором. Разжал ладонь только теперь.

Связка на стальном кольце. Брелок — плоская железка в форме огонька, вырезанная от руки, с зализанными от постоянного ношения краями. Два ключа: один побольше, с квадратной головкой, второй заметно меньше и тоньше. И третий совсем короткий.

Неужели ключи от его чоппера?

Я вздохнул и покачал головой. Не сейчас.

Сунул связку в карман плаща и застегнул клапан.

Потом глянул на остальных. Соколов, стоящий рядом, смотрел не в проём. Он смотрел на лежаки.

Марево достало ближайших людей, сожрав на них часть одежды вместе с ремнями и плотью. У троих кожа на лице и руках сошла пятнами, у женщины волосы слезли со лба с частью кожи, но она этого словно не чувствовала. Она косилась по сторонам и трогала лоб пальцами.

Неделя в госпитале, пара магов жизни — и следа не останется.

Молодой парень, лежавший рядом с мёртвым толстяком, вдруг резко сел. Поднял руки к лицу, смотря на них как на чужие, свёл ладони и развёл. Между ладонями прошли молнии, и на этом кончилось, умения в нём явно были не из нашего мира, вот только источник для магии оказался маловат.

Поняв это, парень спрыгнул с лежака и напал на ближайшего инквизитора.

Им оказался Свиридов.

— Не убивать! — крикнул я.

Свиридов встретил его прикладом в грудь, а когда парень согнулся, добавил в затылок. Ровно столько, чтобы тот лёг.

Второй, лет пятидесяти, бросился уже на меня. Я поймал мужчину за локоть, довернул и уложил на камень плечом вперёд. Он извернулся и стал выкручиваться из-под колена, мыча что-то невнятное и явно не на нашем языке.

Взять бы его щупом. Секунда работы: прижать верхний слой, свести мышцы, и пусть лежит спокойно.

Но ему меньше получаса назад поставили метку, и на первое же касание она ответит, привычно убив за мгновение. А ведь истинный владелец тела ещё жив.

Женщина с изорванной головой посмотрела на нас с соседнего лежака. Она скатилась вниз на пол, ловко встав на ноги, и тут же побежала прочь.

Мария догнала её, обхватила поперёк и положила лицом вниз, прижав коленом между лопаток. Женщина вывернула голову и вцепилась зубами ей в предплечье.

Мария не выпустила, а лишь прижала её шею. А ведь могла прекратить это мгновенно, но не стала. Умница.

Четвёртый оказался хитрее этих троих.

Парень лежал до последнего, притворяясь, что он без сознания, и только когда Соколов подошёл проверить его ремни, тот резко вскочил, целясь пальцами в горло, и два щупальца на предплечьях мелькнули у подбородка инквизитора.

Соколов накачал мышцы магией и ударил один раз, снизу в челюсть.

Меченого унесло в сторону всем корпусом и развернуло у второго круга лежаков.

Многовато влил. Столько маны в кулак идёт, когда бьют насмерть, и по человеку это видно сразу: голова уходит дальше, чем должна. Я так работаю по тварям, с людьми надо аккуратнее.

Впрочем, этот дышал.

— Захар, — сказал я. — Вяжи их.

Он воткнул лом в шов между плитами и повернул. Камень пошёл волной, поднялся вокруг лежащих кольцами и лёг на запястья и щиколотки, обжав плотно, без зазора. На первого ушло секунд пять, на остальных — меньше. Захар работал молча.

Потом стянул с ближайшего убитого сектанта балахон и накрыл им толстяка в костюме.

Мария протянула флягу. Я сделал два глотка, а остаток вылил на ладони и стёр кровь — свою и чужую.

Шагнул назад и чуть не свалился.

Босой ногой я встал в лужу, натёкшую с первого лежака, и ступня поехала по камню как по льду. Удержал равновесие, переступил, вытер ногу о сухой камень рядом и поднял голову.

Из проёма большой пирамиды вышли трое.

Первый — в красном балахоне. Это был тот, что ночью стоял у края провала и говорил кому-то вниз. Я взял его своим зрением и не увидел ничего. Ни фиолетового, ни красного, вообще пусто. Свой, здешний, родился в этом мире и вырос в нём, и всё, что он делал ночью на этой площадке, делал по своей прихоти.

За ним двое в балахонах попроще, бурых. Эти горели фиолетовым.

Я кинул щуп.

И щуп поймали.

Взяли за него и потянули, как тянут за язык, а потом попробовали отрезать у самого основания. Я успел сбросить, и меня качнуло. Работал один из бурых, левый, судя по дурацкой ухмылке, адресованной мне.

С другой стороны бурый ударил посохом о камень, и я заметил волну, накрывшую всех нас. Маскировочный купол. Видать, боялись они только нашего снайпера.

Дальше пошёл красный.

Затылок прижало сверху, будто на него легла ладонь и надавила вниз, а в ушах встал ровный низкий гул, и в этом гуле пропали все звуки разом.

Лапин уронил карабин. Просто разжал пальцы, и ствол упал на плиту. Следом стукнул о камень револьвер Марии. Свой я так и не успел перезарядить после стрельбы, не дали.

Вместе с карабином на камень свалилась и рация Лапина. Отлетела на полшага и захрипела голосом Гурова.

— Площадка, ответьте. Не вижу вас. Что с картинкой? Повторяю: не вижу ни одного.

Ответить ему было некому. Рация лежала на плите и продолжала звать.

Ершов сел на камень и обхватил голову руками. Лапин опустился на колено, упёрся ладонью, и я видел, как у него белеют пальцы.

По южной осыпи выбрался Волков, весь в песке, сделал три шага по кладке и осел на колено рядом с Ершовым.

Я потянулся навстречу, туда, откуда шло.

И получил.

Меня отбросило внутрь себя, как отбрасывает от оголённого провода. Зубы свело, во рту стало солоно, и несколько секунд я стоял и слушал собственный пульс.

Сильнее меня. Не хитрее, не опытнее — сильнее на голову, и я это понял с одного касания.

А Соколов стоял как ни в чём не бывало.

Стоял ровно, и на лице у него держалась улыбка человека, которому наконец попалось то, что он хотел найти ещё в прошлом году.

— Знакомая школа, — негромко сказал менталист, явно для себя. — Надо же.

Красный балахон надавил ещё. Я это почувствовал по затылку, по гулу, по тому, как Ершов лёг на бок.

Но на Соколове это никак не отразилось.

Он шагнул вперёд, и двоих бурых сложило. Оба сели там, где стояли, один завалился на локоть. Красный отступил на шаг, потом ещё на два, к проёму.

— Этот мой, — сказал Соколов. — Наконец-то. Не лезьте.

Красный ушёл в темноту. Бурые поднялись кое-как, держась друг за друга, и потянулись за ним.

Главный менталист ордена пошёл следом, не ускоряя шага и не доставая оружие. Лапин подобрал карабин, Свиридов уже шёл рядом. Ершов встал, прижал сумку с эликсирами локтем и зашагал третьим, а Волков поднялся последним и побежал догонять. Всё же Соколов был его напарником.

Пятеро вошли внутрь, и там сразу загудело.

Площадка опустела.

Тридцать лежаков, четверо в каменных кольцах, один под балахоном. И мы четверо. Рация на плите вновь зашипела:

— Площадка, четверых вижу. Где остальные?

— На зачистке большой пирамиды, — ответил я в свою. — Действуем по плану.

Маша подняла револьвер и посмотрела на меня.

— А мы что? — спросила она.

— Средняя, — сказал Захар раньше меня. — Там Санька.

Он уже стоял лицом к проёму средней пирамиды и держал лом обеими руками.

— Захар, у тебя есть что из зелий?

— Обижаешь.

Снежный откинул клапан подсумка на поясе. В войлочных гнёздах стояли колбы: четыре зеленоватые и четыре оранжевые.

— Зелёные — первая помощь. Эти — энергетические.

Я взял одну, сорвал крышку и выпил половину. Тепло прошло по жилам до самых пяток, и в затылке отпустило. Вот только вкус не тот, к какому я привык. Он тут был мягче, с мятным послевкусием и без железной горечи в конце.

Повернул колбу и нашёл на стекле вензель.

— Пестовские?

— Только для своих, — Захар щёлкнул клапаном. — Держит часа четыре и, что главное, почти без отката.

— Обычный может и на сутки уложить. Хорошая работа.

— Санька дедов рецепт улучшил ещё в четырнадцать лет.

Вторую колбу Захар вложил в ладонь Анне, третью — Марии. Анна выпила молча. Она за всё утро не сказала ни одного слова.

Я оглядел проём средней пирамиды. Двадцать шагов, ровная тень, дальше всё скрывала темнота. Семь фиолетовых за кладкой стояли там же, где и ранее. Восьмой горел красным — Жимин.

— Идём, — сказал я.

Зашли не через вход, а рядом. Захар убрал из стены несколько больших камней, и мы оказались внутри, за спинами ожидающих нас магов. Свод у левой стены просел и лёг вниз плитами, накрыв разом троих. Пыль встала стеной, и в этой пыли всё пошло вразнос.

Зал оказался огромным, опоры в два обхвата, и они разбивали его на закутки. Общей свалки не вышло: каждый нашёл себе соперника и утащил в свой угол, и через десять секунд я не видел ни Марии, ни Анны с Захаром.

Пошёл на красный контур и оказался в левом дальнем углу. Тут вдоль стены стояли огромные чаны с водой и ящики с припасами. Продовольственный склад сектантов. Вот куда пять ночей возили воду. Наряд на подвоз, по которому я и нашёл это место.

Красный контур отделился от стены и направился ко мне.

Александр Жимин шёл спокойно, на ходу подняв ладонь.

Крышка ближнего чана отлетела. Вода встала столбом и разошлась на три.

Три струи, каждая в руку толщиной. Словно щупальцы у осьминога.

Первая ударила в грудь.

Меня снесло и протащило по камню, хоть я и влил ману в мышцы. Вторая догнала лежащего и прошлась по рёбрам. Третья обошла опору и хлестнула туда, куда я собирался откатиться.

Он словно предвидел мои действия. А я уже знал, к чему всё идёт: сейчас хорошенько вымочит, а потом заморозит.

Струя срезала угол на уровне головы. Мокрый пол под босой ступнёй, три шага вправо, разворот.

Щупом нельзя: печать ответит, и я получу труп Александра Жимина. Что тогда сказать Захару? Что не рассчитал?

Антимагическим тем более.

Только простая физическая сила. Ну и ладно. Что, в первый раз?

Струя достала меня за опорой. Сбила, прижала к полу и накрыла лицо.

Вода попала в рот. Она стояла столбом, от губ до самого низа, и не давала ни выдохнуть, ни вдохнуть. Грудь дёрнулась раз. Второй.

Я перекатился на живот и пополз, вода пошла за мной.

Три метра до следующей опоры. Метр.

Струя срезалась об угол. Меня вырвало водой, и я стал дышать.

Он гонял меня от колонны к колонне, явно ловя наслаждение. Хотя при желании мог бы уже закончить. Утопить маг воды может и в одном литре, да и заморозку никто не запрещал. Я же ждал, играя с ним. Маг жизни может надолго задерживать дыхание, и всё это представление было направлено на то, чтобы опустошить его источник и подловить момент, чтобы оглушить.

Через четверть часа время пришло, это я понял по тому, как Саша потянулся к кошелю с макрами. Побежал на него по прямой. Оставалось восемь шагов. Четыре.

Жимин попятился. Потом применил заледенение, сильную магию, требующую много энергии. И одежда тут же застыла ледяной коркой. Направил энергию из своего источника в кожу, нагревая её. Тонкий лёд тут же треснул.

Ему меня не удержать, а рядом уже слышались шаги друзей.

Захар и Анна показались между опорами.

Струя ушла влево, разделившись сразу на две. Увидел, как их сбило и опрокинуло на спину, и вода легла обоим на лица.

Я высвободил правую руку, выдернул из кобуры револьвер и швырнул его рукоятью вперёд.

Полтора оборота, шесть шагов, затылок.

Звук вышел сухой и короткий.

Струя рассыпалась в воздухе и упала на камень. Александр сел, потом лёг на бок и не шевелился.

Раз.

Два.

Три.

Четыре.

Анна с Захаром откашлялись. Я тем временем полностью освободился от льда. Маг открыл глаза и вцепился пальцами в шов между плитами.

— Не подходи! — крикнул он и захлебнулся. — Нет. Подходи. Это я, слышишь? Это я.

Я присел рядом. Красный контур над ним был значительно слабее.

— Я тебя чуть… чуть не утопил, — Жимин говорил быстро, глотая половину слов, и его трясло. — Я всё видел. Два месяца видел и не мог. Он же Аньку… Аня, Анюта, ты как? И дядя… Захар…

— Сань, мы живы… Ты как? Это действительно ты?

— У меня мало, — Санька схватил меня за запястье обеими руками. — Он почти выдавил меня, понимаешь? Я его сейчас держу только потому, что по башке прилетело. Час. Может, два. Потом…

Я посмотрел на часы.

Двадцать минут седьмого.

— Захар, — сказал я. — Держи его, чтобы сильно не дёргался.

Я зашёл со спины, опустился на колени у головы и положил ладони Саньке на виски. Мария подошла и, увидев, что я готовлюсь, тут же уселась справа, закатала ему рукав до плеча и накрыла ладонями печать — два щупальца у основания. Третье, маленькое, размером с палец, проступившее на правом плече, не трогала. Анна встала за её спиной и положила руки ей на плечи. Захар прижал мальчишке плечи к каменному полу.

— Корми печать и держи в нём жизнь, — сказал я Марии. — Не давай ей сожрать его, пока я работаю.

— Сколько?

— Не знаю. Много. На сколько хватит сил. До победного.

Она кивнула и больше ничего не спросила.

Я вошёл.

Два пласта, один поверх другого, только уложены не так, как в форте. Наверху чужой: широкий, плотный, разошедшийся по всему объёму. Внизу, придавленный к самому дну, — Санька.

«Здравствуйте, Игорь Юрьевич».

Голос подселенца лёг мне прямо в голову, ровный и деловой. Так говорит приказчик, у которого ты третий покупатель за утро.

И ни одной запинки. Тот, наверху, на площадке, мычал на своём и не знал ни слова по-нашему, а этот два месяца прожил в чужой голове вместе со всей её памятью.

Я стал нащупывать края.

«Не торопитесь. У меня есть, что вам предложить, и я предложу это один раз».

Я молчал и работал.

«Секта. Вся. Кто сидит в водном секторе, кто в земляном, куда идут люди, где перевалка, кто кому платит. Имена, а не намёки: я два месяца почти на самой верхушке тут. Мне докладывали, я знаю. Поверьте, ваше начальство поблагодарит вас, повысит. На сбор этих данных у вас уйдут годы, а тут я вам преподнесу всё на тарелочке».

Чужое биение шло за грудиной. Я обвёл его целиком, как обводят занозу под кожей, прежде чем поддеть.

«Взамен мне не нужно совсем ничего. Кроме сущей мелочи, просто не изгоняйте меня. Я уйду вниз, оставлю ему верх, он станет ходить, есть и разговаривать».

«Врёшь, что оставишь верх».

«Вру, — согласился он спокойно. — Только не в этом, а в сроках. Года три-четыре у него есть».

Я знал что он опять врёт, но да ладно. Поддел иномирца.

Пласт дёрнулся и сжался.

«Хорошо. Второе. Печать. Я расскажу вам, как её снимать».

Вот тут я на секунду остановился.

Он это почувствовал.

«Вижу, что нужно. У вас их сотни ходит, и с каждым одно и то же: тронул — умер. Я объясню порядок. Не сразу, по частям, если не будете меня обижать».

«Сам разберусь».

«Не разберётесь. Орден бьётся за это не одно десятилетие».

Я толкнул силу внутрь. Всю, ровным давлением, в каждую клетку сразу, как учил Пётр.

Тело подо мной выгнулось. Из горла пошёл звук в два голоса: верхний, срывающийся, Санькин, и нижний, ровный, как далёкий обвал. Захар навалился и удержал.

И тогда чужой ударил последним.

«Он умрёт вместе со мной. Печать запитана на меня, но держит она и его. Вытащите — уйдём оба. Вы сами видели, как умирают меченые».

Складно.

Только я видел не то, что он думает.

Без четверти шесть я стоял на террасе и смотрел вниз. Тридцать человек на лежаках, и над каждым уже горел красный. Уже. А жёлтый балахон только шёл по кругу и клал ладонь на предплечье, и под ладонью разгоралось пятно.

Сначала подселение. Потом печать.

Её ставят не на носителя, а на пришлого, и запитана она на него.

Уйдёт он — уйдёт и она.

«Что-то вы замолчали, Игорь Юрьевич».

Я не ответил. Я тянул.

Дальше пошла работа. Обвести, поддеть, держать, вытягивая. Идти за ним вглубь по миллиметру, не отпускать взятый край и выкорчёвывать его из тела.

Он цеплялся за всё, что попадалось: за Санькину боль, за его страх, за остатки воли, а их там оставалось на донышке.

Первый источник у меня ушёл за четверть часа.

Я снял левую ладонь с виска на пять секунд, выдернул из кармана кошель и высушил горсть прямо в кулаке. Обращаться к Анне посчитал преждевременным. Мутные стекляшки посыпались на камень.

Второй источник ушёл за двенадцать минут.

Я перевернул кошель и вытряхнул. Пусто.

— Анна, — сказал я, не открывая глаз.

Она не ответила. Я только ощутил, как её лёгкая рука легла мне на спину. И тут же пошло тепло, источник стал наполняться тонкой постоянной струйкой, чуть быстрее, чем я расходовал.

Я открыл глаза и посмотрел на Машу. Её ладони светились прямо над татуировкой.

Основной расход энергии сейчас шёл через неё. На Гладкове с одним щупальцем у меня уходил полный источник за минуту, а она кормит три и полчаса не отнимает ладонь.

Она поймала мой взгляд, кивнула.

Свод над нашими головами хрустнул.

Иномирец пробился наверх и ударил по кладке, и потолок над нами пошёл вниз целым куском. Захар оторвал одну руку, вскинув ладонь, и камень улетел в сторону.

— Шалит, значит, всё делаем правильно, — улыбнулся Снежный.

Ещё через пятнадцать минут Захар достал из подсумка зелёную колбу, сорвал крышку зубами и влил Саньке в рот, придержав подбородок. Потом ещё раз, и ещё: мальчишка гас быстрее, чем шла работа.

Дальше я перестал считать время.

Чужое, что ещё осталось невыкорчеванным, отступало вглубь, сжимаясь. Оно уже не разговаривало, только упиралось, как старый ржавый гвоздь, который пытаешься вытащить из дубовой доски. Я шёл за ним. Оно ушло под грудину, в тугой комок, и перестало рокотать.

Стало скулить. Тонко, на одной ноте.

Тепло в спине дрогнуло и пошло тоньше. Потом ещё тоньше, с перебоями, как идёт вода, когда в баке остался один ил. Неужели Анна исчерпала свой запас? Она держала на себе двоих полтора часа, вычерпала себя досуха и последние капли отдавала нам.

Дальше просто. Сядет Анна — Маша останется без подпитки. Снимет Маша ладонь — печать сожрёт Саньку за минуту. Второго захода не будет ни у кого.

Я собрал всё, что она успела в меня налить, до последней капли, и вложил в один удар.

Комок сжался в точку.

И оборвался.

Лопнул, как струна под ножом.

Тишина.

И в этой тишине из рации зашипел голос Гурова:

— Где вы там все? Вы вообще живы?

Я убрал ладони от висков и посмотрел на предплечье.

Три щупальца поплыли. Словно рисунок чернилами, опущенный под воду. Тёмное сделалось серым, серое бледным, и через полминуты Мария сняла ладонь.

Под ладонью осталась чистая кожа.

Красный контур над Санькой полыхнул в последний раз и схлопнулся.

Я глянул на часы.

Двадцать минут девятого.

Анна села там, где стояла. Опустилась на камень спиной к опоре и осталась сидеть, глядя в одну точку. По глазам видно: сильно магически истощена.

Мария держала руки перед собой ладонями вверх и не опускала. Кожа внешне не пострадала, но вот внутри вдоль каналов шли тёмные полосы, от пальцев до локтей.

— Маш…

— Не сейчас, — девушка устало покачала головой.

Тогда я прислушался к себе. Из носа текло, вытер лицо рукавом, размазывая кровь. Пальцы застыли и не хотели сжиматься. Я потянулся к источнику.

Пуст. Сух полностью, и наполнения не было. Ни капли за минуту и за две.

После Петра шло не так: источник тогда опустел и стал наливаться в ту же ночь, медленно, но наливаться.

Ладно. Потом разберусь.

Захар положил Саньку на бок, того сейчас сильно знобило. Снежный попытался напоить племянника, но из этого ничего не вышло. Тогда он сел рядом, воткнул лом в пол и положил ладонь мальчишке на грудь.

Так и сидел.

Санька открыл глаза, посмотрел в потолок, потом на свою руку, потом на Захара.

— Дядя Захар, это ты?

Захар кивнул.

По битому камню зашуршали шаги.

Из-за опоры вышел парень в форменной тужурке с зелёным кантом, тощий, без ремня. Он остановился и увидел всё сразу: воду на плитах, сидящую Анну, Марию с руками перед собой, кровь у меня на лице и парня на камне.

Контур над ним не горел.

Ванька шагнул вперёд и опустился на колено рядом со мной.

— У вас сосуд лопнул, — сказал он, и голос сорвался только на втором слове. — Голову не запрокидывайте, хуже будет. Дайте, я остановлю.

Курсант сжал мне переносицу двумя пальцами, и от них пошло тепло. Слабое, кривое, первокурсник есть первокурсник.

Но руки делали.

Я смотрел на него снизу вверх и думал совсем не о крови. Он стоял на своих ногах, чистый, без метки.

— Ваня, — сказал я. — Как ты сюда попал?

Он поднял на меня глаза.

— И кто тебя освободил?