— Инквизитор, — сказал Ванька, не отпуская мою переносицу.

— Какой инквизитор?

— Ну… высокий, — Ванька задумался, — в плаще, с длинной винтовкой за спиной. Молчаливый такой.

Гуров.

— Он меня вторым освободил. Я видел, как он после меня взялся ещё за троих.

— Сколько это заняло?

— Минуты три. Может, меньше на каждого, — Ванька убрал пальцы и обтёр их о штаны. — Он пятерых освободил, а потом сел на пол и сидит. Устал, наверное.

Три минуты. Я посмотрел на уставшую Машу, на Анну у опоры, на Саньку под ладонью Захара.

— А сюда ты как попал?

— Так он и сказал, где вы. Ещё дал с профессором по рации поговорить. Тот патрулирует округу на какой-то большой твари. Ну мне скучно стало. Послушал: в пирамиде ни шума, ни драки. Ну и пошёл потихоньку.

— Вань, вы пропали вшестером. Не знаешь, где остальные?

— Не-а, — парень замотал головой. — Со мной наверху были Женька и Егор, я их видел. А тех троих увели сразу, в первую же ночь. Нас разделили.

— Понятно.

Я поднялся, придержавшись за опору, и пошёл к выходу из пирамиды.

Гуров махнул мне рукой, всё так же сидя на камне. Рядом с двумя лежаками стояли Ершов, Лапин и Свиридов. Работали, изгоняли попаданцев из тел реципиентов.

— Аркадий Платонович в большой⁈ — крикнул я.

— Ага, вместе с Димкой, — отозвался Ершов.

Я зашёл в большую пирамиду через центральный вход. В первом зале работали грубо, это читалось с порога. Гильзы, кровь на стене у выступа, восемь тел на полу, где их достали. Обычная работа, всё понятно без объяснений.

Второй зал выглядел иначе.

Двое в бурых балахонах сидели у дальней стены плечом к плечу. Сидели спинами к кладке, руки на коленях ладонями вверх, головы набок. Ни одной раны. У левого в кулаке остался посох, и пальцы он так и не разжал.

Красный лежал в трёх шагах, на боку, поджав ноги, и под ним ничего не натекло.

Ни один не упал лицом вниз.

Я завернул красному рукав до локтя.

Три щупальца. Кожа почернела, словно прожгли изнутри. А ведь этот не был попаданцем, жил в нашем мире, но всё равно решил примкнуть к секте. Но зачем?

У бурых повреждения были такие же. Видать, Соколов хорошо их продавил, что даже пискнуть не успели.

Я потянулся просканировать зал и не смог.

Ничего. Ни щупа, ни скана, ни даже того слабого, чем находят притаившихся в тени. Стою и смотрю, как обычный человек, и знаю ровно то, что вижу. Неудобно, как выйти из дому без часов и весь день дёргать пустое запястье.

Соколов стоял боком и что-то заинтересованно листал. Плащ застёгнут, дышит ровно, и на лице то, чего я за ним ни разу не замечал. Это было даже не торжество, а скорее удовлетворённость проделанной работой.

— Живой? — спросил он, заметив меня.

— Пустой.

— Пройдёт.

В руках у Соколова было несколько тетрадей. Прежде чем он закрыл ту, что держал, я успел прочитать: «Лекция 25. Укладка чужого воспоминания в ритм сна».

— Аркадий Платонович, что это?

Соколов глянул на тетрадки, словно забыл, что они у него в руках, и сунул под плащ.

— Улики, — сказал он, — в ордене разберёмся.

Волков вышел из первого зала с парой ботинок в руке.

— Игорь, глянь. Может, подойдёт.

Сорок седьмой. При моём сорок четвёртом. Одиннадцать тел в соседнем зале, и одни большие ботинки, и те как лыжи. Я их всё-таки надел, затянул шнурки и пошёл, шаркая.

Метки стояли только на первых пятерых, и с ними работали иначе: изгоняли, подкармливая печать. Но поставили их вчера, срастись с телом не успели, и уходило на такого по три минуты, а не по два часа. С остальными обошлось простым изгнанием.

Через час закончили со всеми и начали погрузку.

Грузовик стоял внизу, у самого спуска.

Как Гена загнал его туда по мягкому песку, я не понял. Захар утрамбовал бы дорогу за минуту, но Гена не просил, а просто заехал. Он откинул задний борт, подставив пару ящиков, чтобы людям было легче залезть.

Я подошёл. Он выпрямился и посмотрел мимо меня, на спуск, потом левее, потом ещё раз на спуск.

— А где Анатолий?

Свиридов взялся за борт и стал закреплять цепь. Ершов поправил сумку. Лапин отвернулся.

Я вздохнул и покачал головой. Внизу дважды рвануло магическими гранатами, свод сложился, и доставать оттуда уже нечего. Маг распада, что тут скажешь.

— Морозов просил тебе передать, что победил страх.

Гена застыл, а потом правый уголок рта чуть приподнялся. Он хмыкнул.

— Вот же гад.

Про огненного Анатолий просил отдельно. Только уже меня, и ключи лежали в кармане. Я полез туда и вытащил амулет на цепочке.

— Держи. Надень.

— Чего? — он поднял глаза. — Игорь, какой ещё к чёрту амулет? Сейчас-то зачем?

— Надень, я говорю.

Гена не пошевелился, и я сам накинул ему цепочку через голову и заправил под воротник. Хлопнул по плечу и отвернулся к спуску.

Оттуда шли люди. Соколов впереди, за ним Волков и Ершов, следом растянувшейся цепочкой те, кого сняли с лежаков последними. Шли сами, кто-то под руку с соседом. Тех четверых с метками тоже расковали и вывели. Женщине и мужчине головы замотали чьими-то рубахами и вели обоих под локти.

Мы усадили их в кузов вдоль бортов.

Полунин объехал площадку на своём черве ещё дважды и подошёл лишь тогда, когда закрыли борт. Спрыгнул, отпустил зверя в песок и полез в кабину последним.

— Голубчик, — сказал он, взяв меня за руку двумя пальцами, как берутся за лезвие. — Пусто у вас.

— Пусто, — согласился я.

— Вычерпали до дна, вот и не наливается. День-два и пойдёт. Я такое на фронте раз пять видел, — он отпустил и глянул в глубину кабины, где сидели Мария с Анной. — А девушкам вашим отдыхать надо. Утомились.

Я кивнул.

— Гена, — сказал Полунин, устраиваясь, — а я сегодня Юру потерял.

— Слышал, — глухо сказал Моисеев.

— Третий год у меня, — профессор помолчал. — Способный был. Руки не самые быстрые, зато голова считала верно, а это редкость. Я его на кафедре собирался оставить.

Гена ничего не ответил. Завёл мотор.

Ехали долго.

Моисеев не гнал, обходил низины по краю, чтобы не трясти тех, кто в кузове, а на подъёмах и вовсе полз. Люди сидели на ящиках вдоль бортов и почти всю дорогу молчали.

Впереди устроились Гена, Соколов и Полунин. Сзади — Захар, Анна, Мария и Санька. Жимин забился в угол и уснул сразу, Анна привалилась к нему плечом и тоже уснула, а Захар сидел с краю и придерживал обоих.

Остальные разместились в кузове. Мы с Ванькой сели у самой кабины, под форточкой, которой Гена хвалился в первый вечер. Она была открыта, и слышно было всё, что говорят в кабине.

Через час оттуда послышался голос профессора:

— Игорь, а что с остальными моими студентами? Вы их там не нашли?

— Нет.

— Тогда где они могут быть?

Я развернулся к форточке.

— Их увели в первую ночь и повезли дальше, — я подумал и добавил: — но, кажется, я знаю куда. Разберусь.

— Голубчик, — Полунин говорил в сторону, не оборачиваясь, — вы мне обещаете?

— Обещаю.

Соколов повернул голову и посмотрел на меня через плечо. Смотрел секунды три, потом отвернулся к дороге.

Я сел обратно.

Заняться этим сегодня я хотел, но не выйдет. Утренний рейс на Балтийск ушёл в шесть, мы в это время стояли на площадке.

Телефона в колонии нет и не предвидится. Написать в управление можно, только письмо уйдёт тем же пароходом. Ближайший аппарат — в Балтийске.

Эх, мне бы туда ещё пару дней назад. Но кто же знал, что поездка на неделю затянется почти на полторы и кончится вот этим.

Значит, решено. Завтра едем назад.

У городских ворот нас пропустили сразу.

Солдат увидел чёрные плащи в кабине и полный кузов людей, и рука сама дала отмашку пропустить.

— Доложи в комендатуру, — сказал Соколов через открытое окно. — Пусть готовят место. Везём двадцать девять человек.

Сначала высадили медиков у училища, это заняло не больше пятнадцати минут. Их возвращению все очень обрадовались, вот только Полунин не вышел с ними, а сказал, что поедет с Геной.

К комендатуре мы подъехали в пять, и там уже толклись люди. Когда только успели?

Своих нашли двое. Женщина протиснулась к борту, увидела мужа и завизжала так, что почти все шарахнулись. Старуха в чёрном платке разглядела своего, села прямо на камни и осталась сидеть, пока её не подняли незнакомые люди.

Женщина с двумя мальчишками стояла у крыльца управления и смотрела, как сходит каждый. Досмотрела до последнего и осталась стоять там же.

Остальных не встретил никто. Больше половины освобождённых людей вообще оказались не отсюда: их тайком привезли из других колоний.

Комендант вышел на крыльцо в накинутом кителе, и Соколов направился к нему.

— А дальше с ними что? — спросил я, когда комендант подошёл к борту.

— В лазарет, — ответил он, не глядя на меня и считая людей. — Подлечим, накормим. А после разберёмся, кто откуда и где искать родственников.

Соколов подошёл ко мне.

— Езжай отдыхать. Тут я сам.

— Вы к нам подъедете?

— Нет. Заберём списки и в гостиницу. Люди с ног валятся, — он оглядел улицу, крыльцо, людей у борта и остался доволен всем, что видел. — Ты понимаешь, что ты сделал, Воронов? Такую группу не накрывали лет тридцать. Ты её выследил и вывел нас на неё. Отличная работа, — он похлопал меня про плечу.

Я кивнул и полез в кабину. На втором шаге обернулся.

— Аркадий Платонович, завтра утренний рейс. Встречаемся в порту, на погрузке.

— Хорошо, — повторил он, — на погрузке.

В ангаре для Марии с Анной отгородили угол, натянув брезент на трос. Санька лёг на кровать у стены, Захар пододвинул к нему ящик, уселся рядом и так и заснул.

Тем временем Гена накрыл небольшой стол: хлеб, лук, миска сухофруктов, а снизу вытащил бутыль финиковой и пять стаканов.

— Будешь?

— Нет.

Он не настаивал. Лишь убрал пятый и налил в четыре. Два поставил у края, положив сверху по ломтю хлеба.

Я сел на ящик рядом и смотрел. Гена и профессор выпили и долго молчали. Потом заговорили, не про сегодня и не про погибших людей. Гена вспомнил лесовоз, затонувший лет десять назад прямо на входном створе: лёг поперёк и мешал всем. Полунин сказал, что его убрали за год. Гена — что за два, потому что сперва спорили, чей он, потом — кто платит, потом привезли понтоны не того размера, и всё это время суда ходили в обход банки. Полунин стоял на своём. Гена налил ещё и стал считать по пальцам доводы.

Приблудный худой кот пришёл из темноты, обошёл верстак и лёг у ножки.

Связка лежала на верстаке, у самого края, там, куда я её положил по приезде. Три ключа на стальном кольце и плоская железка в форме огонька. За вечер к ней никто не притронулся, хотя каждый, кто подходил, её видел.

Я посмотрел на часы. Полседьмого.

Всё, что копилось за последние дни и держалось только на силе воли и эликсирах, вмиг кончилось, и меня накрыло.

Двенадцать часов до причала.

Я дошёл до кровати и уснул раньше, чем голова коснулась подушки.

Проснулся от того, что кто-то тряс за плечо. Долго и с каждым разом всё сильнее и сильнее.

— Просыпайся. Игорь, просыпайся.

На кровати сидела Маша, и голос её я сразу не узнал.

— Что случилось?

— Соколов. Он в городе. Зачистку начал.