— Аркадий Платонович, — сказал Гуров, не отрываясь от прицела. — У нас, кажется, проблема.

— Уверен?

— Сам посмотри.

Соколов подполз ближе, взял винтовку и с полминуты лежал не шевелясь, а потом молча передал её мне.

— Смотри на луч, — сказал Гуров.

Я лёг за приклад.

Прожектор с верхушки левой пирамиды шёл справа налево, широко, с ленцой. Луч скользнул по плите, лизнул площадку между храмами и ушёл к барханам. Ничего.

— Жди.

Луч вернулся. И на обратном ходу, когда он лёг под другим углом, у самого камня проступила тонкая линия. Она поднялась от плиты дугой, накрывая всю площадку между пирамидами, а потом свет ушёл дальше, и линия пропала.

Я дождался следующего прохода. То же самое.

— Защитный купол, — сказал я.

— Ага, — буркнул снайпер, — и, судя по размеру и отсутствию видимых искажений, намного мощнее, чем на сторожевых кораблях, прикрывающих торговые караваны.

Я вернул винтовку и стал смотреть в бинокль.

Площадка между тремя пирамидами уже не пустовала. На ней кругом выставили низкие каменные лежаки, в два ряда, головами к середине, где стоял помост со светящимся артефактом по центру.

Тридцать лежаков.

Похоже, тут намечалось масштабное подселение иномирцов, и явно шестью курсантами ограничиваться не планировали.

— Гуров, — сказал Соколов. — По углам плиты колья видишь?

— Угу… — промычал снайпер. — На них, похоже, такие же артефакты, что и в оазисе.

— Вот их и посшибаешь первым делом, — менталист отдал ему винтовку.

— С этой дистанции это детский сад.

На площадку вышли двое в синих балахонах и начали раскладывать что-то у лежаков. Потом из проёма поднялся третий, в красном, встал у края и заговорил вниз, к ступеням.

И в эту минуту площадка исчезла. Ну как исчезла, просто исчезло всё, что было для неё инородно: два десятка человек, лежаки, установленные по краям фонари.

Соколов первым опустил бинокль.

— Включили маскировку. Держать простой защитный контур дёшево, а вот маскировочный раз в шесть дороже. Видать, начинают, вот и запустили, чтоб никто посторонний не подсмотрел, что у них там будет твориться.

Я посмотрел на часы. Двенадцать двадцать.

— Значит, у нас не три часа, а меньше, — сказал Волков.

— М-да… — Соколов повернулся ко мне. — В лоб тут не пойдёшь.

— Сорвать ритуал на расстоянии не сможем, надо проникать внутрь и снимать купол. Другого выбора нет, их защиту не пробьёт ни пуля, ни магия. А если снимем дозорных и сожжём машины, сектанты это с лёгкостью переживут, при этом ритуал не прервут, а проведут до конца.

— Значит, сначала надо погасить купол, — Соколов кивнул.

— Может, антимагическими пулями? Я примерно запомнил расположение центрального камешка, — предложил снайпер.

— Это не артефакт купола, скорее, он для их ритуала, выстрелами только спугнёшь сектантов. А я хочу их всех накрыть разом, и чтоб ни один не ушёл, — менталист оскалился.

— Но что же тогда делать? — Гуров отложил винтовку и посмотрел на Соколова.

— Будем действовать по плану: пройдём через храмы, пока зоокинетики будут шуметь у подножья пирамид.

— Есть предложение, — подал голос Захар. — Если удастся вырубить купол, я могу спрессовать песок в песчаник и за полминуты поднять нас пандусом на площадку между пирамидами.

— Хорошо, это сэкономит силы, — сказал Соколов. — Иван Михайлович, как там со зверем?

Полунин сидел ниже на песке, спиной к нам, ладони на коленях, глаза закрыты.

— Есть, — сказал он, не оборачиваясь. — Большой, под песком, километрах в двух к югу. Второй мельче и ближе. И там же по склону лежит мелочь, сотни две, тараканы. Этим только дай направление — дальше пойдут сами.

— Тогда выдвигайтесь, начало штурма объявлю по рации.

Профессор кивнул и встал.

— Юрий, Дмитрий, за мной. Я возьму большого, старого, а вы второго. Справитесь?

— Легко, — заявил аспирант, махнув рукой Димке.

Они ушли, а мы ещё с минуту наблюдали за охранниками на пирамидах и у машин.

— А если взять одного из тех, что у входа? Может, он знает, где находится артефакт управления куполом, — задумчиво сказал Лапин.

— Взять можно, только толку-то. У них у всех метка, а она при ментальном давлении убивает носителя, — Соколов огляделся.

— Есть один способ, — тихо сказал я, — но на допрос будет не больше минуты.

— И он после этого встанет?

— Нет.

Менталист приподнял бровь.

— Тогда берём того, кто больше знает, — сказал Соколов. — А за минуту я, думаю, уложусь.

— Я знаю кого, — сказал Лапин. — Надо брать не с поста. А вон того, с фонарём.

Дозорных меняли по часам, а посты проверял старшой. Он ходил по кругу, обходя дозорных. За северной гранью большой пирамиды он ненадолго терялся из вида часовых, прикрытый выступом храма.

— Лапин, Свиридов, — сказал Соколов. — Берите этого. Остальные вниз, к подветренной стороне бархана, ждём там.

Мы сползли спиной вперёд и обошли понизу, там, где можно было встать в полный рост.

Лапина со Свиридовым я не видел вовсе: амулеты они не сняли, а глазами их не поймал бы и часовой в трёх шагах. Одним словом, профи.

Минут через двадцать фонарь у северной грани качнулся вниз и погас.

Ни крика, ни возни. Только что человек с фонарём стоял, и вот его нет, и хватятся только после пересменки.

Через десять минут его приволокли по низине за руки и за ноги и положили на песок.

Фиолетовый контур я увидел шагов с пятидесяти. Видимо, это предельный радиус действия моего умения.

Контур горел вокруг пленного ровно и густо: «замещение». Тело здешнее, хозяин в нём не отсюда, а был бы подселенец, как у Александра, светилось бы красным. Такое я теперь замечал шагов со ста, и, что приятно, даже сквозь стены.

Первое, что я сделал, — закатал ему рукав до локтя.

Метка была одна. Одно щупальце на предплечье, судя по коже рядом с татуировкой, нанесено больше года назад.

— Рядовой, — сказал я. — Одно.

Свиридов вынул у него изо рта кляп.

— Мужики! Мужики, вы чего⁈ — быстро и высоко затараторил пленник, глядя на чёрные плащи связавших его людей. — Я тут не при делах, я по найму, вторую вахту всего! Деньги возьмите во внутреннем кармане…

— Тише, — сказал Соколов.

— Ребят, ну вы же люди? Меня Сёмка звать, Семён Гладков, охотник я с прииска. У меня мать болеет в Братске, дочка маленькая…

Он захлебнулся и заплакал. Ни угроз, ни ругани, ни попытки позвать своих.

— Я готов, — сказал я Соколову, доставая из кармана один из кошелей Полунина.

— Тогда начинаем, — ответил мне менталист и повернулся к Лапину и Свиридову. — Держите его крепче, парни, чтоб не дёргался.

Я сел на песок рядом, взял его руку и накрыл ладонью метку. Если сейчас у нас получится, значит, шансы освободить Жимина есть. Захар смотрел на нас не моргая, а Анна прикрыла рот рукой, тоже не отводя взгляда.

Рисунок под ладонью потеплел и начал качать ману как не в себя, стоило только Соколову положить ладони на виски мужчины.

Раньше я думал, что чтение прошлого похоже на разговор. Ничего подобного. Главный менталист инквизиции работал в чужой голове как в большой картотеке: брал ключевое слово и выдвигал нужный ящик. Череп. Камень. Смена. Вода. Ящик открывался, и через мою руку проходило то же, что видел он: обрывки дней, чужие слова, попавшие человеку в уши и забытые в тот же вечер.

Вот это и открывается на шестом уровне у большинства магов жизни. У меня не открылось, мне достались фиолетовые контуры, а на пятом — красные вместо зоокинеза. Что из этого сильнее для инквизитора? Время покажет.

Передо мной пронеслась вся жизнь Семёна Гладкова.

Мать в Братске нашлась, только он не заезжал к ней четыре года. Дочки не нашлось вовсе. Зато нашлись карты, долги, барак при прииске, женщина с разбитым лицом и ещё одна, помоложе, которую он держал в задней комнате и которая уже дважды сбегала от него, но он находил и наказывал. Одним словом — отморозок. И отморозком он был не только в этом мире, но и в том, из которого призван.

От такого калейдоскопа у меня зазвенело в ушах.

Источник ушёл на дно меньше чем за минуту. Но цели мы ещё не добились, нужно было дать Соколову время. Пришлось засунуть руку в кошель, вытащить оттуда горсть средних макров и тут же осушить их. Горсть мутных стекляшек упала на землю, за ней вторая, третья, четвёртая. Кошель кончился.

— Дайте ещё, — сказал я.

Мария вложила второй кошель мне в левую ладонь и не отняла руку, пока я не сжал пальцы.

Макры там лежали средние, отборные, за такой мешочек можно было купить машину. Профессор их копил не один год. К концу третьей минуты я сжёг оба кошеля.

— Довольно, — сказал Соколов и снял ладони с головы Семёна.

Я убрал свою.

— Минуты хватило бы, если бы он видел всё сам, — Соколов вытер пальцы о плащ. — А чужое хвастовство в голове лежит не там, где своё, и собирать его приходится по кускам.

Метка на коже сектанта ожила. Чёрное поползло от предплечья вверх, Семён выгнулся, коротко втянул воздух и обмяк.

Свиридов проверил пульс и покачал головой.

Я не жалел погибшего.

— Северная пирамида, — сказал Соколов. — Дальняя, низкая. Третий зал, который у выхода на площадку, там колонна, а на ней сверху камень. Семён этого не видел, ему хвалился другой сектант, с двумя щупальцами.

— Почему они сами не ходят?

— Не могут. В каждой пирамиде своё условие входа, и охрана туда пройти не может. Они стоят снаружи не по приказу, а потому что внутрь им ходу нет.

— Я же говорил! — Ершов даже подпрыгнул. — Условие ставит сам храм!

— Дальше. Внутри есть комнаты, где магия не работает вовсе. Заходишь — и ты обычный человек. Их там несколько, а где, он не знал.

— И людей там больше, чем мы насчитали, — добавил я, потому что видел это вместе с Соколовым.

Собираются в таком количестве не всегда, обычно пирамиды месяцами стоят пустые. Но сегодня ночью какое-то сильное полнолуние. Тут собрались почти все сектанты этой колонии. Вот откуда наряд на подвоз воды на пять ночей, с помощью которого я вышел на это место.

Пятая ночь — сейчас.

Я попробовал подняться и понял, что торопиться не стоит.

Внутри я был пуст, пришлось взять третий кошель и зачерпнуть оттуда ещё четыре горсти, чтобы наполнить источник.

План доработали минут за пять.

— Моисеев — к машине, — сказал Соколов. — Когда понадобится эвакуация, она будет полностью на тебе. Так что будь готов к моему сигналу по рации.

— А если сигнала не будет?

— Тогда уезжаешь один, — Соколов усмехнулся.

Гуров уже лежал на гребне, на сложенном плаще, выставив сошки в уплотнённый Захаром до камня песок.

Первые два выстрела вышли тихими, короткий кашель — и череп на северо-восточном углу осыпался с кола. Третий прозвучал громче, глушитель отработал своё, а четвёртый уже походил на удар доской по доске. От машин пошли двое с фонарями посмотреть, что там трещит, и последний череп развалился, когда им оставалось шагов сорок.

Дальше началось на дороге.

Первым в свет фар вылетело море тараканов, по дорожной колее они шли сплошным ковром, а у стоянки этот ковёр вздыбился и полез на машины. Следом из-под песка появился ургах, он поддел крайний грузовик, и машина встала на бок. Второй зверь работал в тридцати шагах, развлекаясь с внедорожниками.

Всё это шло на восточной стороне и больше нигде, наши три зоокинетика держали зверьё на одном пятачке. Свободные охранники потянулись туда.

— Пойдём, — сказал Соколов.

Двести шагов открытого камня перед входом в пирамиду мы прошли за минуту, и я всё это время ждал выстрела сверху, но нас не заметили.

У самого проёма нас встретили трое. Двое горели фиолетовым, третий никак не подсвечивался, скорее всего, обычный наёмник, и стоял он позади.

Первый вскинул руки, и между ладонями набух огненный шар.

Соколов даже головы не повернул. Огневик застыл, шар провисел у его лица на полсекунды дольше, чем нужно, и лопнул.

Второй пошёл на Лапина с магическим клинком. Лапин ушёл вбок и ударил снизу рунным ножом.

Третий потянулся к кобуре, но застыл на месте, и Свиридов перерезал ему горло.

У огневика под тлеющим рукавом по предплечью расползалось чёрное: печать сработала сама, едва его накрыли ментально. У второго тоже.

Восемь секунд, и ни одного языка.

— Что там внутри? — спросила Мария.

Я подошёл к проёму вплотную и посмотрел внутрь.

Внутри пирамиды в ближних залах было пусто, а вот выше, у выхода на площадку, стояла плотная группа из фиолетовых контуров, человек пятнадцать.

— В пирамиде никого. Все наверху.

Маша кивнула, а Соколов приподнял бровь.

Ершов уже сидел на корточках у края проёма и водил пальцами по кладке.

— Свет дайте!

Гуров подсветил.

— Так. «Двое», вот знак пары… «Войдут двое», и дальше про открытое. «Открытые друг другу», — он наклонился ближе. — Обнажённые… нет, тот, кто прячет от второго, тот не проходит. И знак пары, значит, одному нельзя.

— Сколько это займёт?

Ершов провёл ногтём по трём знакам справа.

— Мера времени. Вот эта короткая… Восьмая… одна восьмая часа, около того.

Никто не двинулся.

Открыться другому инквизитору при нашей работе — всё равно что раздеться посреди площади.

Я кивнул напарнице.

— Мы с Марией, — сказал я.

— Идём, — сказала она раньше, чем Соколов успел ответить.

Не потому, что нам нечего скрывать друг от друга. Как раз наоборот.

Я бросил взгляд на наручные часы: пятнадцать минут третьего. До ритуала ещё сорок пять минут, должны успеть.

Внутрь мы вошли вдвоём, в шаге друг от друга.

За проёмом начиналась лестница наверх в три плеча. Фонарь не понадобился: швы кладки светились сами, и воздух здесь был сухой и слегка спёртый.

Лестница перешла в коридор, который кончился круглым пустым залом.

Как только мы дошли до его центра, свет погас.

Запахло горькими травами, воском и чем-то смолистым.

Я стоял в дверях отцовского кабинета, всегда полутёмного, а отец сидел спиной к окну над книгой, и в колбе на спиртовке у него тихо кипела какая-то жидкость. Он поднял голову, кивнул мне и вернулся к книге.

— Мой отец, — сказал я. — Юрий Семёнович.

На кухне мать раскладывала пирожки на противень. Руки в муке, мука на щеке, она смахнула её тыльной стороной ладони и только больше испачкалась.

— А это мама.

За спиной закричали: двое младших делили место у окна, старшая пыталась растащить их за шиворот и кричала громче обоих.

— Братьев и сестёр у меня четверо.

Шло всё само собой: ноги несли, рот говорил, а я только смотрел.

— Перед ужином погуляю, — сказал я от двери.

Море на Сахалине всегда рядом. Под ботинками скрипела мокрая галька, тянуло водорослями, над водой орали чайки. Вечер стоял тихий, с низким солнцем.

Минут пять я шёл спокойно, а потом узнал берег.

Не берег вообще, а этот вечер, это солнце, садившееся над морем, и эту воду. Восемнадцатое сентября, тринадцать лет назад. Это был единственный день, который я знаю по минутам.

Я обернулся.

Окна светились, и в ближнем двигалась тень.

Потом там выстрелили.

Два раза, потом сразу ещё, и на выстрелы наложился крик — тонкий, детский, оборвавшийся на середине.

Я побежал, побежал так, как только хватало сил.

И на бегу, шагов через двадцать, внутри у меня что-то полыхнуло. Я тут же понял: раскрылся источник. Меня наполнило силой до самых краёв и тут же выпило досуха.

Я упал в кустах, так и не добежав до дома. До крыльца не больше тридцати шагов. Пальцем двинуть не мог.

Дальше урывками. Крики в доме. Смех — его я помню лучше всего, потому что смеялись весело и в то же время злобно. Ноги в сапогах прошли мимо по тропинке. Человек без рубахи на крыльце ко мне спиной, и я увидел татуировку осьминога на всю спину.

Тринадцать лет я знаю: если бы я тогда встал, всё пошло бы иначе.

И я встал.

Тело вдруг послушалось меня. Я поднялся на колени, потом на ноги. Внутри источник пустой, но я его чувствовал.

Я выдрал кол из изгороди и пошёл к дому.

Двадцать шагов. Двенадцать.

На крыльце стояла мать. За её плечом младший, макушкой ей по пояс, в рубашке навыпуск.

Сектант повернулся ко мне. Лица я разглядеть не мог, оно было размыто. Убийца поднял правую руку, как отгоняют муху.

Воздух в груди встал колом и пошёл наружу через горло, весь, до последнего, и рёбра сложились внутрь. Кол выпал.

Я лежал в четырёх шагах от крыльца и не дышал, а всё остальное шло своим чередом.

Мать. Младший. Смех. Сообщники. Пожар.

Ничего не изменилось.

Кроме одного: теперь меня нашли бы сразу, и через тринадцать лет за теми злодеями никто бы не охотился.

Мария держала меня за плечо. Я стоял на тропинке рядом с ней и чувствовал кожей жар от горящего дома, а в четырёх шагах от крыльца лежал я же.

— Ещё раз можно? — спросил я.

Никто не ответил, да я и сам знал: ещё раз будет то же самое, только быстрее.

Я повернулся и пошёл к морю, там сел на гальку у самой воды. Мария села рядом, плечом к плечу, подобрала камешек и стала вертеть его в пальцах.

— Ты не мог, — сказала она.

Я молчал.

— Не «не сумел», не «испугался». А именно не мог, — она бросила камешек в воду.

Ноги окатила холодная вода, потом ещё раз и ещё, а я так и сидел, пока не онемели пальцы.

Потом берег расплылся.

Мы с Машей сидели на каменном полу посередине круглого зала, а швы кладки опять ровно освещали всё вокруг. Напарница поднялась первой и подала мне руку, и я эту руку взял.

А потом свет погас во второй раз.

Комната. Окно во всю стену, от пола до потолка, без переплётов, а за окном дома. Не в шесть этажей и не в восемь: у ближнего я насчитал сорок с чем-то и бросил. Между ними, метрах в двадцати над улицей, шла по воздуху светящаяся нитка с вагончиками.

Внутри тоже всё не наше: свет без ламп отовсюду, на столе плоская чёрная дощечка, по которой бегут белые строчки.

На кровати у окна лежал мальчик лет девяти. Кожа у него светилась тонкими синими линиями по вискам и вниз по шее, и линии двигались, меняя интенсивность.

У кровати сидела Маша — лет двадцати, с распущенными волосами и прежним, чужим для меня лицом, но я точно знал, что это она.

Дощечка на столе звякнула, и оттуда заговорил девичий голос:

— Ты где? Регистрация до восьми, потом закроют списки. Мы два года этого ждали, ты соображаешь вообще?

— Иди, — сказала женщина от двери. — Ты это место сама выгрызла, а профессор твой второй набор не откроет.

— Иди, — сказал мальчик. — Ты же из-за меня и пошла туда учиться.

Та Мария посидела ещё немного, поправила ему одеяло и вышла.

Моя смотрела на кровать.

— Я поехала, — сказала она. — Он единственный, кто изучал природу магических болезней, я туда два года пыталась попасть, всё ради вот этого мальчика.

— И?

— Он умер на четвёртый день. Я узнала на седьмой.

Комната мигнула.

И та двадцатилетняя девушка не вышла, она осталась сидеть на табурете и взяла брата за руку, а женщина у двери что-то сказала и ушла.

Дальше пошло быстро, как идёт всё уже решённое.

Мальчик умер на четвёртый день, и от того, сидел кто-то рядом или нет, это не зависело. А на шестой засветились виски у неё самой, теми же синими линиями. К концу месяца в комнате не осталось никого, место на курсе ушло другой девочке, и лечить эту дрянь никто так и не научился. Противоядие изобретено не было. И через пять лет весь тот мир опустел.

Комната погасла.

Мы стояли в круглом зале.

Мария вытерла лицо ладонью, один раз, коротко.

— Семь лет я это не могла себе простить, — сказала она. — А выходит, останься я тогда…

Говорить тут нечего, а всё, что можно сделать, я четверть часа назад видел со своей стороны.

Я подошёл и обнял Машу, прижимая её к груди. Она постояла так с минуту, потом взяла меня за правое запястье и застегнула манжету, расстегнувшуюся ещё у бархана, когда я клал ладонь на чужую метку.

— Идём, — сказал я.

— Идём, — повторила она.

В дальней стене открылся проход, которого до этого не было видно. Второй зал прошли не задерживаясь, а в третьем стояла колонна: толстая, ниже человеческого роста, и сверху в гнезде камень величиной с голову. На щуп он отзывался как череп в оазисе, только громче раз в сто, и от гула ныли зубы.

— Он не закреплён, — сказала Мария, обойдя колонну кругом.

Я взялся за камень двумя руками. Тёплый и тяжелее, чем выглядит. Поднял и снял с гнезда.

Гул тут же кончился.

Надо мной разом вспыхнуло.

Фиолетовые контуры, не меньше тридцати, а между ними загорелись красные, которых я до этой секунды не видел. Артефакт купола не только прикрывал сектантов от глаз, но и закрыл их от моего дара.

Двадцать восемь, тридцать, тридцать один.

С гребня мы рассчитывали на шестьдесят три сектанта.

Теперь их выходило под девяносто.

— Наверх, — сказал я.

И шагнул на первую ступень.

Инквизиции нужна ваша поддержка! Поставьте лайк ❤