Мария вышла навстречу и остановилась в шаге от меня.

— Дай сюда, — она взялась за ремень чехла у меня на плече.

Я поймал её за локоть и подтянул к себе. Девушка не отняла руку, лишь подняла глаза.

Сколько мы так простояли, я не считал, а со мной такое случается редко.

Потом Маша всё-таки сняла чехол с моего плеча, уже не торопясь, и щёки у неё покрылись румянцем. Она была хороша даже в мешковатой серой робе, с нашивкой пестовской транспортной компании на кармане.

— Кто ещё знает, что вы здесь?

— Никто.

К нам подошёл Захар в такой же робе. Свой лом он перекинул в левую руку, протягивая мне ладонь.

— Игорь Юрьевич.

Я протянул ему руку в ответ и тут же ощутил, как мою ладонь сжали тиски. Анна кивнула, подойдя, и протянула мне кружку с водой.

Войдя в ангар, я ощутил запах жареного: пахло топлёным салом и луком.

— Есть будешь? — спросил Гена, подняв глаза от сковороды, на которой шкворчал бекон.

— Буду.

В сковородку следом полетел лук, потом помидоры и шесть яиц.

Мария поставила передо мной кружку чая. Чёрный, без сахара, как я люблю.

— Зря вы приехали, — сказал я Захару. — В городе каждый двадцатый подселенец, а ведь какая-то часть из них меченые, на причале и того больше. Вас наверняка увидели.

— Не переживай, никто посторонний не знает, что мы тут, а своим людям я доверяю.

— Но как?

— Своим ходом, — Захар придвинул к себе миску. — Дорога до Балтийска моя, корабль почтовый тоже, ну а тут служебный фургон. Груз — автозапчасти, накладная по форме, все документы тоже в норме. На въезде махнул, что срочная отгрузка, и уехал. Кто же проверяет свои машины?

Он был явно доволен рассказом. Я — нет.

— А ангар как нашли?

— Ты сам написал, — Мария поставила чехол с дробовиком к стене и села напротив. — «Путешествую с отставным инквизитором Морозовым и мототехником Моисеевым».

— Кто же не знает мотоциклов Моисеева, — Захар кивнул в сторону обслуженных пустынников. — Я про него уже пятый год справки навожу и за его новинками слежу. Даже писал несколько раз, но он ни на одно письмо мне так и не ответил.

Все перевели взгляды на Гену, а тот пожал плечами:

— Я думал, это ловушка, в письме предлагалось в центральную колонию ехать, а я туда не ездок.

— Ну ничего, мы сейчас с тобой поговорим. Мне добрые машины для путейцев и разведчиков нужны.

Гена снял сковороду с огня, переложил на тарелку мой завтрак и сел на ближайший ящик.

— Ну, если так, то почему бы и не поговорить.

— Ешьте уже, — оборвал Морозов, — потом торговаться будете. А ты давай, Мария, не отлынивай. Обещала продолжить фразу — так давай… Шёл косой через мосток…

— … да за ним увязался щенок, — договорила Черкасова, не поднимая головы от миски. Потом подумала и добавила: — Я угадала?

Гена хрюкнул в кружку. Морозов опустил очки со лба и посмотрел на неё поверх стёкол.

В Балтийске он проделал это со мной, и я договорил про кузовок, не успев сообразить, что сдаю экзамен.

— Я знаю, зачем вы это делаете, — сказала она.

Бывший инквизитор улыбнулся и откинулся назад.

— И как тебе тут? — спросил тут же оживившийся Гена. — Первые-то дни.

— Первых дней я почти не помню, всё как в тумане, — девушка окинула взглядом лица присутствующих. — Очнулась на полу в горящем доме, лицом на ковре, и ковёр с краю тлел. Рядом подруга держалась за плечо и звала меня по имени, а я не понимала, кого она зовёт, да и кто, чёрт побери, она такая. Руки чужие, голос чужой. Потом человек в сером поднял ладонь, и в ладони загорелось что-то зелёное.

Маша посмотрела на меня:

— А потом пришёл он и всех злодеев положил. Загнал нас в нишу под лестницей, велев не высовываться, а сам пошёл разбираться со всеми один. Я сидела и думала: если у него не получится, то умру и даже не узнаю, как меня теперь зовут.

Я промолчал.

— Как я тебя понимаю, — сказал Гена. — Я неделю имени своего не помнил, и это меня спасло: все решили, что тиф, память отшибло, дело-то для этого обычное.

Я доел завтрак и посмотрел на Снежного.

— Захар, боюсь, что ты ехал зря. Я твоего Саньку нашёл, но жить ему осталось недолго.

Мужчина не отвёл взгляд, лишь коротко кивнул и положил на стол конверт.

— Догадываюсь.

Санька писал бабке раз в месяц: жив, здоров, работа интересная, кланяюсь всем. Четыре строки, два года одни и те же, и старуха отмечала по ним, что внук цел.

Последнее письмо пришло на четырёх листах.

Почерк мелкий, строки от края до края. Половину письма он вспоминал: как дед сажал его к перегонному кубу и заставлял записывать всё подряд, вплоть до погоды; как бабка резала пирог на девять частей и ему всегда доставалась середина. Потом просьба: тетрадь с его наработками и рецептами новых зелий отдать младшему брату, Николаю. «Он справится, он у нас головастый, разберётся».

Дальше он кланялся. Поимённо, на полтора листа: бабке, дядьям, повару, служанке. Такие списки пишут не затем, чтобы передать поклон.

Внизу — «Твой Александр».

В правом верхнем углу стояло число.

— Он числа не ставил ни разу в жизни, — сказал Захар. — Ни на одном письме, сколько их у бабки лежит. Тут поставил.

Слова «прощай» в четырёх листах не нашлось.

— Твой Санька жив, — сказал я, заметив, как Захар схватился за лом и сильно сжал его. — Я говорил с ним вчера. С настоящим, а не с тем, кого подселили сектанты.

Анна перестала резать хлеб, застыла.

— Он пошёл на это сам. Ему пообещали, что обряд открывает уровни: за два года возьмёшь то, на что роду нужно три поколения. Он проверил.

— Дурак, — бросил Захар.

— Теперь он это знает лучше нас с вами.

— Вызволить его можно?

— Саша просил его не спасать. Сказал: пять дней, ну неделя, потом чужой его доест и разговаривать станет не с кем. А спасать просил мальчишек, пока не поздно. У нас оставалось секунд двадцать, и он их потратил на то, что взял с меня обещание помочь студентам.

Гена перестал скрести сковороду.

— Я спрашиваю не о том, чего он просил, — сухо сказал Захар. — Я спрашиваю, можно ли. Мария рассказывала, что ты такое делал. Двоих вытаскивал.

— Троих.

Снежный ещё больше наклонился вперёд. А я продолжил:

— Но ни на одном не стояла печать секты. Она ведь не только рот затыкает, она держит чужого внутри, словно якорь, а если буду воздействовать ментально, татуировка убьёт его тело. Да ты и сам прекрасно это знаешь.

Захар кивнул.

— И чем больше щупалец на рисунке, тем магия эта сильнее.

— А у Александра сколько? — спросил Снежный.

— Кончик выходил на правое запястье из-под рукава. И по левой лопатке вверх шёл второй, я видел, когда он мылся у бочки. Значит, минимум два.

— Два — это уже старший. Такие сами метки ставят другим, — Морозов потёр переносицу.

Захар тяжело вздохнул, а Анна прикрыла рот рукой, чтобы не разреветься в голос.

— Меченого можно расспрашивать, если в это время лить в него силу, прямо в печать. Пока её будешь наполнять, тело не умрёт, но вот расход там колоссальный. Полный источник уйдёт меньше чем за минуту, — сказал Анатолий, прищурившись.

— Откуда знаешь?

— С твоим учителем Петром допрашивали одного как-то. Вот только это всё бесполезно. Чем выше ранг у сектанта, тем больше энергии будет пить этот рисунок, а на изгнание нужно время, и немалое.

— Да, но ведь это возможно? — задумался я. — Вот только работать надо не в одиночку. Пока один напитывает метку, второй будет заниматься изгнанием.

— Держать могу я, — сказала Мария. — А ты сможешь вытянуть этого паразита.

— Маша, Маша… нам попросту с тобой не хватит сил, нам… — я не договорил.

Мы с Марией одновременно повернулись в сторону Анны. Та отложила нож.

— Я согласна.

— Ты понимаешь, о чём мы говорим?

— Понимаю. Он мне троюродный брат. Игорь, ты же знаешь, сколько во мне маны.

Она завела руки за шею, сняла медальон и положила на ящик рядом.

Я кинул щуп.

В лицо дунуло как от трансформаторной будки. Я держал щуп две секунды и убрал. Столько силы в одном человеке — это было неимоверно.

— Повесь обратно, — сказал я, и Анна тут же надела медальон.

— А ведь может сработать.

Я оглядел присутствующих. Мария и Захар всё поняли сразу, у Анатолия от увиденного источника Анны открылся рот, Гена переводил взгляд от одного к другому и явно не понимал, что сейчас произошло.

— Но сначала нужно спасти мальчишек. Я обещал это Александру и сделаю, — сказал я. — Их шестеро, и в них пока никого нет. Сажать подселенцев будут в три ночи, метку наколют тут же, до рассвета. Успеем до трёх — вытаскивать некого и снимать нечего, вынесем живых. Опоздаем — метка у них суточная, а такая держит слабо, с ней и один маг жизни справится.

— А Александр? — спросил Захар.

— Александр после.

Захар взял прощальное письмо со стола, сложил по сгибам и убрал во внутренний карман.

— Какой план? — спросил он.

Они все смотрели на меня. Два старика, Мария, Анна, Захар с ломом у колена.

— Что-нибудь придумаю.

— Придумаешь, — согласился Морозов. — Только сначала иди поспи хотя бы три часа.

Маг жизни может держаться без сна не одни сутки, но кто знает, будет ли потом возможность, ведь расплата за этот постоянный недосып может накатить ох как внезапно. Мне же, если повезёт, этой ночью ещё предстоит заняться экзорцизмом. Да и старик верно рассудил: сяду за составление плана в таком виде — что-нибудь да упущу.

Улёгся на кровать как был, не раздеваясь, прямо поверх одеяла. Засыпал под звуки подготовительной работы в ангаре. Гена загнал грузовик и гремел домкратом: резина на нём была для щебня, а ехать предстояло по песку. Захар разложил на верстаке ветошь и чистил стволы. У бочки перекликались женские голоса.

Я проснулся от запаха ружейного масла.

— Сколько я спал?

— Два сорок, — Морозов сидел на ящике в пяти шагах от меня и протирал патроны по одному, прежде чем уложить в подсумок.

Я поднялся с кровати и тут же кинул щуп. В ангаре появился ещё один человек.

— Профессор приехал в одиннадцать, — сказал отставной инквизитор. — Привёз четыре кошеля макров.

— Откуда у него?

— Сказал, что копил на чёрный день.

Я подошёл к бочке, окатил голову водой и вытерся на ходу.

У верстака Захар уже разворачивал карту.

Он перечертил её мастерски, была заметна рука опытного инженера-путейца.

Три пирамиды под углом, одна дорога, одна площадка посередине, восемь человек в тех местах, где они стояли снаружи, и неизвестно, сколько ещё внутри.

А с нашей стороны — семеро. Двое стариков, маг земли, профессор-зоокинетик, девушка, которую нельзя подставлять под пули, и мы с Марией.

Я стал расставлять людей по граням. На первой — трое, на второй — двое, на третьей — никого. Переставил по-другому, вышло то же самое, только хуже.

К ангару подъехала полицейская машина.

Ворота Гена держал открытыми с утра, и чёрная коробка с гербом встала как раз напротив них, перекрывая пути отхода.

Захар потянулся к лому, Морозов сдвинул ветошь с карабина, а Мария встала слева от входа, готовая в любой момент выхватить револьвер.

Чего ждать от полиции в этой колонии, где каждый двадцатый в городе — попаданец?

Открылась первая дверь. Чёрный плащ. Вторая. Третий, четвёртый, пятый.

Шестой выскочил резко и тут же зашагал ко мне.

— Игорь!

Волков сгрёб меня в охапку и хлопнул по спине так, что я выдохнул.

— Живой! А мне говорят: Воронов опять за внешним кольцом в приключения влез. Я не поверил.

Захар отошёл с Анной дальше от входа.

— Машину в ангар, — скомандовал Соколов у ворот. — И брезент найдите.

— Мы её в жандармском управлении взяли, — Дима махнул рукой. — Сказали: внутреннее расследование, вернём вечером. Они так обрадовались, что мы не к ним, что выдали тут же.

Через минуту у дальней стены стоял серый «горб», ничем не примечательный, как и мотоциклы. Ворота в ангар закрыли, но дураков следить за шестью инквизиторами в этой колонии не было, ближе пятисот метров никто не подходил.

— Всё, — пробормотал себе под нос Полунин. — Приехали.

Он смотрел на плащи как смотрят на инспекцию: явились большие люди и сделают всё по-своему.

— Всё будет хорошо, — я похлопал профессора по плечу. — Ритуал переносить уже поздно, да и спрятать студентов им теперь будет сложно. Нас было семеро, стало тринадцать, и девять из тринадцати — инквизиторы.

Знакомить почти никого не пришлось: Волков обнял Марию как родную, Соколов кивнул ей. На Захара с Анной он посмотрел ровно столько, сколько нужно, чтобы сличить с карточкой.

— Снежные. Мы вас неделю назад искали, хорошо вы прячетесь, — сказал он.

— Знаю, — ответил Захар. — Я старался.

Анна промолчала. Медальоны ближнего круга императорской семьи прикрывали ауры девчонок намертво.

— Полунин Иван Михайлович, профессор военно-медицинской академии, его курсантов и взяли, — начал я. — Моисеев Геннадий, моторист. Морозов Анатолий Георгиевич, отставной инквизитор.

— Морозов, — Соколов протянул руку. — Балтийская картотека. Я ваши сводки читал лет двадцать назад. Хороши.

— Спасибо, — сказал Анатолий.

И я заметил, как буквально сразу же весь верхний слой Морозова закрылся намертво.

Продолжил представлять дальше.

— Аркадий Платонович Соколов, сильнейший менталист ордена. Дмитрий Олегович Волков, мой друг, практикующий зоокинетик. Ершов Тимофей Гаврилович — аналитик, Гуров — снайпер. Лапин, Свиридов — с этими двумя мне ещё работать не довелось.

— Коротко и по делу, — Соколов положил плащ на ящик. — В письме сказано про студентов. Сколько их, где они и сколько времени прошло?

— Пятые сутки пошли, их шестеро. Медики с практики. Держат под каменным столом между тремя пирамидами, в восьми часах пути на юго-восток, это если не сильно гнать. Ритуал сегодня в три ночи.

— Сегодня? — повторил Соколов.

— Да, но как вы здесь оказались так рано? Я ожидал помощь в лучшем случае через три дня.

— Тебе, Воронов, неимоверно везёт, — ухмыльнулся менталист. — Мы как раз были в «Ярцево» на задании.

— Я в полночь думал, что нас гонят в очередной болотный форт, — вставил Волков. — А оказалось — к тебе.

— Бронепоезд до Балтийска отправляется в пять утра, как вам удалось так быстро добраться сюда?

— А мы вышли в час. Инквизиция вправе потребовать внеочередной рейс: бронепоезд подали через сорок минут. Утром уже шли на борту корабельного каравана в «Братск».

— Везунчик ты, Игорь, — Волков хлопнул меня по плечу, — хотя чему я удивляюсь, — он покосился в сторону Маши и улыбнулся.

— Сразу расставим все точки над «Ё», чтобы потом не было пререканий. Операцию беру под своё командование. Я старший по званию, да и с этими пятью работал уже не раз, в отличие от тебя с твоей командой, — Соколов повёл подбородком, не называя имён стариков.

— Я инквизитор по особым поручениям, я вправе возглавить эту операцию.

— А я старше.

Спорить — это час, а час у меня стоил шестерых мальчишек. Ведь скоро наступит вечер.

— Ведёте вы, — коротко кивнул я, приглашая вновь прибывших подойти к карте. — Смотрите.

Начинать пришлось с источника, иначе было бы много вопросов.

— Александр Жимин, племянник Захара Васильевича. Вступил в секту полтора года назад, у него подселенец. Мне вчера удалось поговорить с настоящим Жиминым.

— Он ещё жив? — спросил Волков.

— Пока да.

— Дальше. Стол между пирамидами на пять метров выше плиты, не удивлюсь, если там какая-то сигнализация. Сектанты попадают наверх, пройдя через пирамиды: вошёл в проём внизу — вышел на стол.

— И в чём подвох? — спросил Гуров.

— Пирамида пропускает не всякого. Сначала испытание, потом выход наверх. Какое — Жимин не сказал.

Ершов оторвался от листков раньше, чем я закончил.

— Так это же известное дело! Храм с условием доступа. В огненном секторе их описано штук пять, и в каждом своё условие: где загадка, где вес, где кровь. Условие ставит сам храм, не удивлюсь, если сектанты вообще не понимают, как это работает.

Я пожал плечами.

— Значит, идём тремя группами, — сказал Соколов. — По пирамиде на группу. Кто-нибудь да пройдёт.

Возразить нечего, и варианта лучше пока никто предложить не мог.

— Нам нужен отвлекающий манёвр, снаружи должно быть шумно, чтобы мы смогли пробраться поближе, — сказал я. — Своими силами шуметь нет смысла, там кругом полно зверей: при мне прошёл ургах, по склонам десятками ползают тараканы. Хотя на плитах храмов нет ни следа от монстров.

— Странное что-то замечал рядом? — спросил Ершов.

Я недолго задумался.

— Оазис.

— Оазис? — переспросил Ершов. — И что же в нём странного?

— Он единственный не высох, да и тварей там нет, только мелкая живность.

— Заметил там что?

— У входа в оазис на колу череп крупной твари, руны вырезаны внутри, снаружи кость чистая. Второй такой же на камне с севера, оба мне выше головы.

Ершов хлопнул ладонью по колену.

— Оно! Мне такой попадался в воздушном секторе. Крупного зверя гонит, на мелочь ему плевать, радиус — сотни три шагов. И ставят выше роста, иначе не работает.

— Значит, на плите стоят такие же, — сказал Соколов.

— Я их там не видел.

— Не туда смотрел, — отмахнулся менталист. — Зверя на плите нет, а кругом он есть. Значит, или черепа, или чудо.

— Снимем, а потом и тварей нашлём, — Волков заулыбался уже по-рабочему. — Чур, я ургаха поведу.

— Одного крупного будет мало, — сказал Соколов. — Нужно больше, желательно с трёх сторон. Иван Михайлович, вы же бывший военный зоокинетик?

— Голубчик, я в деле. Это мои курсанты, и я отвечаю за них.

— Хорошо, но нам нужен ещё один зоокинетик, чтобы с трёх сторон.

— У меня есть аспирант, — нехотя процедил профессор и посмотрел на меня.

Я ничего не ответил, и тогда Полунин кивнул сам себе и ушёл к телефону. Покрутил диск и велел Юрию собираться и ждать к шести. Трубку он держал у уха ещё секунды три, и я слышал, как в ней дважды повторилось «спасибо, Иван Михайлович».

— Едем на одной, — сказал Гена у грузовика. — Три места впереди, четыре сзади, остальные в кузов.

— Отлично, — сказал Соколов, глядя на новый протектор колёс.

Отправились в шесть, заехав за Юрой.

В кабине сидели семеро: Гена за рулём, я, Морозов, Захар, Анна, Мария и Волков, влезший последним и сразу занявшийся пустой болтовнёй.

Моисеев начал гнать почти сразу, стоило только вывернуть за пределы городских ворот. Он довольно грубо срезал дорогу, смотря не под колёса, а метров на восемьдесят вперёд, и там, где я вчера полз на второй, не сбрасывал, идя на полном ходу.

— Тёмный песок машину хорошо держит, светлый, нанесённый, не очень, — сказал Гена, когда я спросил. — Глазами читается, только смотреть надо далеко. Вблизи уже поздно, не успеешь среагировать.

— Где научился?

— В гонках участвовал. Через пески, две недели, машины строили сами из чего придётся. Я сперва сидел справа, с картой: дорог там нет, есть направление. Потом сел за руль. А потом ушёл на мотоцикл, после грузовика он как игрушка. А под конец уже надоело, и стал сам ставить моторы, и вот это оказалось лучше всего.

— А где это было? — спросил Волков.

Гена бросил короткий взгляд на него и, видно, только сейчас сообразил, что в кабине сидел мой старый друг.

— Давно уже было, не помню… — буркнул он себе под нос.

Морозов, сидевший рядом, поджал губы, а Волков вмиг перестал улыбаться.

Димка не дурак, хоть иногда очень активно пытается показать обратное. Но гонку на машинах по пустыне и вечно закрытый верхний слой старика он сложил сходу. Потом посмотрел на меня, и я выдержал взгляд.

Для клуба избавителей от скверны демон есть демон, хоть этот попаданец и безобидный.

Вскоре он повернулся к стеклу и буркнул под нос, что дорога тут дрянь.

До оазиса дошли в десятом часу. Встали за одним черепом: Лапин со Свиридовым сняли его с кола и положили на капот, Гуров подсветил фонарём.

— Раз, два, три… не счёт. Доля. «Третий», — Ершов навалился локтями. — Дальше «место»… место третьего. А по нижней кромке — запрет. Кому не подходит, не написано, значит, всем, у кого нет права.

«Ерунда какая-то», — подумал я, но выяснять было некогда.

Тем временем Ершов выдернул из-за уха химический карандаш, послюнявил его и стал быстро перерисовывать знаки с оборота черепа.

Губы от карандаша сделались фиолетовыми.

— Да, это оно. Один в один с тем, что я снимал в позапрошлом году. Зверь права не имеет, человек имеет.

— Ты знаешь язык древних? — спросил я.

— Немного, — отмахнулся Ершов.

Череп забросили в кузов и поехали дальше.

За оазисом Гена выключил фары.

Достал из-под сиденья пузырёк, свернул пробку зубами и выпил на ходу.

— Сумеречный, — сказал он на мой взгляд. — Военный, три часа ночного зрения.

Я повернул пузырёк к луне. Клеймо знакомое: тот же пестовский вензель, что на эликсирах первой помощи.

Так и шли последний час: без света, между барханами.

Последний гребень встретили без четверти двенадцать.

Машину оставили внизу бархана и полезли на склон осмотреться. Это был тот же склон, что и вчера. Наверху мы улеглись на самой верхней кромке.

Луна стояла высоко, и три пирамиды были видны как днём.

Вчера на стоянке стояло три машины.

А сегодня четыре вездехода с глухими кузовами, два грузовика под тентами, ещё три носами на выезд и у самой тропы две легковые.

На верхушках пирамид сидели дозорные, и от них по барханам ползли лучи прожекторов, медленно, влево-вправо, с перехлёстом.

Люди на ступенях: двое, четверо, ещё двое выше.

Люди у машин — и тут я сбился, пришлось начать заново.

Ещё люди на плите между пирамидами.

Шестьдесят три человека.

— М-да… — пробормотал Соколов рядом.