— А Иваныч где? — спросил Кулагин, не оборачиваясь.

Он стоял у сходней с папкой накладных под локтем и смотрел вверх, на стрелу крана. Стрела косо висела над причалом и не двигалась, а под ней, на настиле, ждали своей очереди две последние клетки. У лебёдки двое возились с кожухом и переговаривались короткими злыми фразами.

— Данила Ильич, он не едет. Остаётся.

Кулагин наконец повернулся.

— Как остаётся? Мы с ним уже не первый год ходим одними и теми же рейсами. Туда вместе, обратно вместе. А я подумал, вы его провожать пришли.

— Дела у него тут.

— Дела, — повторил купец и снова задрал голову. — Ну, дела так дела. А у меня тут отправка задерживается, с пяти погрузиться не можем. Кожух на барабане повело, лебедчик чинит уже третий час. Я уж думал попросить капитана задержать немного отход судна, а потом на всех парах догонять караван. Портал вне расписания ради меня одного никто открывать не станет, а платить одному за открытие денег нет.

— Успеете, вот увидите.

— О-о… — обрадовался он, заметив, что рабочие начали проверять механизм. — Вроде оживает, — затем Кулагин перевёл взгляд на меня и посмотрел вниз, на мои сапоги, прищурился. — А местные вы так и не купили.

— Замотался.

— Оно и видно.

Я достал конверт.

— Данила Ильич, у меня к вам просьба.

Он взял конверт, посмотрел на него, потом на меня.

— Слушаю.

— Вы в Балтийске сойдите днем. Знаете, где там жандармское управление?

— На Стрелецкой?

— Оно самое, — дальше я продолжил в полголоса. — Войдёте, спросите дежурного офицера и отдадите ему вот это. Только прошу вас: лично в руки. И скажете: от магистра-инквизитора по особым поручениям Воронова. От Игоря Воронова.

Кулагин помолчал.

— Вы же вроде Юрьевым мне представлялись?

— Здесь Юрьев. Там Воронов.

Данила Ильич коротко кивнул, словно прыгая в омут с головой.

— Дело серьёзное? — спросил он, держа конверт двумя пальцами.

— Государственной важности. И письмо не должно попасть ни в чьи руки, кроме тех, кого я назвал. Ни здесь, ни на борту «Печоры».

Купец внимательно посмотрел на меня, и я увидел, как у него в голове одно за другим встало на свои места: как я ходил по порту, как разговаривал с охраной.

— Выходит, вы маг, — тихо сказал он. — Маг жизни из ордена? Я вам за ужином лишнего не наговорил?

— Данила Ильич, у вас всё в порядке. Просто сделайте то, о чём я прошу.

— Будет исполнено, — сказал он, и голос стал другим: ровным, служебным.

Конверт отправился во внутренний карман. Кулагин застегнулся, поправил папку под локтем.

— Долго вам идти до дома? — спросил я.

— До «Точки»? Дней пять. Сутки с лишним уйдут на перегрузку с борта на бронепоезд, потом с поезда на товарный состав, а там как повезет с местами. Если всё гладко, то пять, но, может, и неделю. Хотя однажды мне очень повезло, и добрался за четыре.

Наверху лязгнуло, барабан провернулся, и стрела пошла в сторону.

— Фу… Слава четырём. Ожил, — Кулагин поудобнее перехватил папку. — Ну, я пойду тогда груз принимать. До свидания, магистр Юрьев.

— До свидания, Данила Ильич.

— Про письмо не беспокойтесь, доставлю в лучшем виде.

— Знаю, — кивнул я.

Он поднялся по трапу, ни разу не обернувшись.

Кран работал с дальней стороны, у второго трюма, и первую из оставшихся клеток забрал сразу. Она полетела над водой, за бортом, далеко от меня, и там её приняли.

Стрела вернулась за последней клеткой.

Её быстро закрепили, подняли с настила, но пошла она не по дальней дуге, а полетела в мою сторону.

Клетка прошла от меня в пятидесяти метрах, я бросил взгляд на неё и сразу заметил внутри два горящих фиолетовых контура. Там, кроме спящей твари, были два человека.

Один лежал вдоль левой стенки, вытянувшись во весь рост, зажатый между внешним листом и обшивкой. Живой, спящий тем же сном, что и ящер.

Второй лежал вдоль правой, и его контур горел фиолетовым намного ярче первого.

Клетка ушла за борт и вниз, в открытый люк.

Вот, значит, как они перевозят своих между колониями.

Я перевёл взгляд на судно. Второй трюм принимал последнее, люк первого уже закрыли, и снизу, из-под палубы, шли слабые засветки. Сначала я решил, что это команда в кубрике, потом прикинул, где у «Печоры» кубрик, и понял, что смотрю в трюм. Пять фиолетовых. Может, семь, чётче на пределе нового умения было не разобрать.

Клетки под один стандарт ходят по кругу между колониями. Сдал — другой взял, и никто их не разбирает, потому что внутри тварь, а к твари досмотрщики близко не подходят. Зазор в сорок сантиметров между листом и обшивкой сделан не только для простой контрабанды, но и для перевозки людей.

Кулагин людей в своих клетках не видит и не увидит. Весь его пятый уровень ушёл в зверя, и это было видно ещё когда он пытался лечить раненых после боя. Да, тварь под рукой он читает как книгу, а спящего человека в полуметре — нет. Лучшего перевозчика для такого груза во всей империи не найти, и его не покупали, его выбрали.

Свитки телепортации у сектантов есть, я дважды видел, как они работают, Артём мне это продемонстрировал, уйдя у меня из-под носа. Тут дело не в том, что нельзя. Свиток — вещь штучная, дорогая. Её берегут для верхушки. Простых сектантов так между колониями не возят. Простых возят в клетках, с накладными, по расписанию, вместе со зверем.

Теперь надо было решить, как поступить.

Если я сейчас подниму шум и разберу эту стенку на глазах у полусотни человек, то получу двоих спящих в стенках клетки. А потеряю всё: к вечеру в песках узнают, и шестерых прикончат раньше срока или увезут ночью, и я не найду ни их, ни костей.

Решено. Эти никуда не денутся. До «Точки» пять суток, из них сутки на перегрузку. Доберусь позже и накрою всех разом. Сначала мальчишки.

«Печора» дала гудок. На причале засвистели, отдавая швартовы.

Вместе с ней уходила и папка Жимина. Ничего, полежит.

Сначала пески. Потом вернусь сюда и вытрясу всю эту колонию до последнего человека, вместе с артелью и мастерскими, но для этого понадобится хорошее такое усиление. Я развернулся и пошёл к стоящему неподалёку мотоциклу.

Западные ворота миновал в начале девятого.

Песчаник шёл ровно. По бокам в рамах две канистры с водой и бензином, в сумке свёрток с лепёшками и вяленым мясом, поперёк седла — дробовик в чехле. Задача на день простая: своими глазами посмотреть, что там за храм, посчитать людей и понять, сколько у меня осталось времени.

Дороги как таковой здесь нет. Первые полсотни километров идёт щебень, утрамбованный до звона, потом начинается песок, и колея то ныряет под бархан, то выходит из-под него. На солончаке след держится неделями, белая корка его не отпускает, а закончился солончак — и снова гадай.

К одиннадцати утра горизонт от жары начал плыть, и слева показалось озеро, которого на самом деле нет.

Прииск открылся во втором часу дня. Я обошёл его по дуге, километрах в трёх, чтобы не попадаться на глаза, и вышел на дорогу от промывочной установки, ту, что уходит на запад. Над плавильней стоял дым, и его относило в сторону города, на восток.

Через час с небольшим я увидел зелень.

Низина в стороне от дороги, там несколько сотен пальм с живыми верхушками, трава по краю, каменная кладка колодца и над ней журавль с противовесом. Я сбавил ход, посмотрел и поехал дальше.

Через полчаса увидел борозду. Она шла поперёк дороги метрах в восьмистах впереди, это был не след, а именно борозда, шириной с товарный вагон. Я заглушил мотор и полез на камень посмотреть.

Ургах. Песчаный змей, всё как в справочниках: пластины внахлёст, слепой, и длина такая, что хвост ещё лежал под барханом, когда голова уже вышла на солончак. Он прошёл через дорогу не торопясь, ушёл под песок, и на колее осталась насыпь мне по колено.

Ниже по гряде сидели тараканы. Я насчитал девять, потом ещё четыре в стороне, потом бросил. Они лежали кучками по всему южному склону и грелись, и склон от них казался мокрым. Такого скопления разом опасных, но не агрессивных тварей я не видел ни в одном мире.

Объехал по низу, на второй передаче, а потом четверть часа простоял в распадке, прислушиваясь, не погнался ли следом за мной ургах или эти чёрные твари.

Пирамиды открылись лишь к четвёртому часу.

Мотоцикл я оставил под гребнем и последние полсотни метров прополз. И правильно сделал: на второй ступени ближней пирамиды стоял человек и смотрел в мою сторону, а ещё двое стояли на других пирамидах почти на самом верху и смотрели каждый в свою.

Три, поставленные углом: две рядом, третья смещена к северу и заметно ниже. Большая — с девятиэтажный дом, грани обточены, кладка тёмная, без блеска. Стоят они на каменном основании, вылизанном ветром, и песок с плиты сдувает начисто, наверняка какая-нибудь магия древних.

Подъезд удобный был только один — между барханами. Дорога упирается в камень и заканчивается площадкой, на площадке три машины с глухими кузовами. К северной грани большой пирамиды ведёт тропа, у входа она переходит в плиты, уложенные ступенями, и по сторонам проёма стоят двое.

А посередине, между тремя пирамидами, возвышается каменный стол, на пять метров выше площадки.

Снаружи туда не пройти. Я дважды обовёл его взглядом, стенки отвесные и гладкие. Люди попадают туда, и довольно часто, но попадают через одну из трёх пирамид. Вошёл в проём внизу — вышел наверху.

Посередине стола темнел провал. Идет ли он вниз или это тень от кладки, с моего места было не разобрать, а подняться выше негде, мой гребень оказался самой высокой точкой во всей округе.

В пятом часу двое из машин поднялись ко входу, а те, что стояли там, спустились и сели в тень под кузовом. Смена дозорных.

Я работал щупом, пока хватало терпения.

С первого сошло как с мокрого стекла. Со второго так же, с третьего, с четвёртого. Ни слабого места, ни шва. На прииске амулеты носили единицы, и я тогда считал это знаком начальства. Здесь их носят все, включая водителей и тех, кто сидит наверху с биноклем.

Значит, только глазами. Глазами я вижу восьмерых снаружи: двое у входа, трое на террасах и трое у машин, а сколько внутри — никто не знает.

Дальше считать нечего. Голая плита, укрытий на ней нет, ближайший камень в двухстах шагах и просматривается насквозь со ступеней, дорога одна и заканчивается постом.

Я сполз с гряды спиной вперёд, стряхнул песок с локтей и пошёл к мотоциклу. Теперь я точно знал: штурм малыми силами обречён. Здесь нужны люди, и столько, чтобы хватило на три больших пирамиды разом.

На обратном пути решил заехать в оазис, посмотреть. Ведь это первый невысохший кусок земли в этом мире. К низине я подошёл не по дороге, а с юга, с дальней стороны, и заглушил мотор ещё наверху бархана. Скатился по песчаному языку накатом, закатил мотоцикл в кусты у края, за колючий сухостой.

Потом прощупал низину. Пусто, ни человека, ни зверя. Только это ничего не значит: в порту, на складе, двое подошли ко мне на пять шагов, и я не видел их, пока не приказали поднять руки. Амулет глушит всё. Вниз я спускался медленно и смотрел глазами.

Низина оказалась больше, чем виделась с дороги. Пальм я насчитал десятков семь, финиковых, с тяжёлыми гроздьями плодов, между ними густо росли кусты в человеческий рост, по краю сырого пятна стояла трава. В зелени возилась всякая мелочь, над травой висела мошка, по камню бегали муравьи.

Каменный колодец стоял посередине, он был накрыт простой дощатой крышкой. Рядом торчал столб с рогатиной, в рогатине лежала жердь: на длинном конце ведро на верёвке, на коротком вместо противовеса примотан проволокой старый блок цилиндров от грузовика. Видать, приволокли с прииска и приспособили вместо камня.

Я открыл крышку, потянул за жердь, отпустил и получил полное ведро. Вода холодная, жёсткая, с известью. Выпил три кружки, ополоснул лицо. Финики оказались спелые, я сбил немного и ел, стоя в тени, отдыхал.

И вот тут я задумался: ведь тварей здесь не было.

Час назад я объезжал склон с тараканами и насыпь ургаха. Вокруг на десятки километров всё живое ползает, отдыхает. А тут вода, тень, зелень, мелкая живность в кронах и ни одного следа крупного зверя. Ни борозды, ни помёта, ни разрытого песка.

Ответ нашёлся у входа со стороны дороги.

На вкопанном столбе, выше человеческого роста, был надет череп: крупный, вытянутый, с гребнем и двумя рядами зубов, отбелённый солнцем, внутри на кости нанесены десятки рун на незнакомом мне языке. Второй такой же стоял с северной стороны, на камне.

На щуп череп отозвался. Тихо, ровно, как отзывается работающий прибор. Артефакт, сделанный из остатков твари каким-то неизвестным мне магом. Радиус небольшой, шагов на триста, но в этом радиусе зверя нет.

Я стоял у черепа и разглядывал руны, когда услышал мотор. Пыль от пирамид показалась позже, секунд через двадцать.

Прочь я не поспешил. Отошёл к мотоциклу и лёг в кустах, между сухостоем и пальмовыми стволами. От колодца до меня набиралось шагов сорок.

Вездеход с глухим кузовом сполз в низину и встал у пальм.

Вышли четверо.

Водитель остался у капота и закурил. Двое в рубахах навыпуск, с кобурами на поясах, разошлись: один к колодцу, второй прошёл вдоль зелени по кругу, посмотрел на гребень и вернулся.

Четвёртым вылез Александр Жимин.

Худой, сутулый, лет двадцати трёх, рукава закатаны. Он подошёл к колодцу и взялся за жердь.

Руками.

Тот, что стоял ближе, шагнул помочь.

— Отойди, — буркнул Жимин. — Я сам справлюсь.

— Так я…

— Отойди, я сказал.

Голос у него звучал устало и зло, и охранник послушался, но видно было, что нехотя. Они отступили на два шага и уставились по сторонам, контролируя периметр. Меня же в тот момент занимало другое.

Я помню, как на прииске этот человек положил ладонь на воду в жёлобе, и она пошла вверх, против уклона, ровно, без плеска, ванна за ванной. Вся промывка тогда оглядывалась. Сегодня он висел на жерди всем весом, чтобы достать полведра.

Источник у Александра пустой. Как позавчера вечером, как, похоже, каждый день, когда он ездил на пирамиды.

Он вытянул ведро и стал пить через край.

Проволока на коротком конце лопнула.

Блок цилиндров ушёл вниз, жердь встала дыбом, комель пошёл по дуге и ударил его в затылок сверху вниз. Звук дошёл сухой и короткий.

Александр упал лицом в траву и не пошевелился.

Красный контур вокруг него стал светиться еле видно. Я кинул к нему щуп и понял: главный в теле сейчас не тот, кто был минуту назад. Охранник подскочил, перевернул, хлопнул по щекам. Водитель бросил папиросу и побежал к ним.

Двадцать секунд он лежал.

Тридцать.

На сорок пятой Александр открыл глаза и сел. Но сел он неправильно, словно человек, разбуженный в чужом доме. Он рывком вцепился руками в траву, и голову повернул не туда, куда смотрел до удара.

Охранник протянул к нему руку.

Жимин отшатнулся от этой руки, упал на локоть, оттолкнулся пятками и вскочил.

— Стой! — раздалось от одного из охранников.

Но Жимин не послушался, он побежал. Плохо, спотыкаясь, забирая вбок — к зелени, к кустам, прямиком ко мне.

Первый охранник рванул следом, на ходу отстёгивая дубинку. Кобуру он не тронул, и второй тоже.

Когда он поравнялся с моим кустом, я отвёл ветку сухостоя на всю длину и отпустил.

Она хлестнула охранника поперёк лица.

Тот взвыл, сел в песок, зажимая глаза.

Я тут же качнул куст левее. Второй кинулся к товарищу, и оба поспешили прочь от нас по ложному следу.

Александр упал в траву и увидел меня.

— Тихо, — сказал я. — Я знаю, кто ты.

Он дёрнулся всем телом.

— Ты из этих?

— Я знаю, что вас двое. Он нас слышит?

Секунду Жимин соображал.

— Нет. Я его запер… — Александр говорил быстро, глотая половину. — Я умею, когда по голове… Он оглушённый лежит. Минут пять, потом встанет… Если меня не вырубят раньше…

— Тогда коротко. Медики, шестеро. Ты знаешь, где они?

— В храме. Мальчишек я впервые увидел три дня назад. Их держат внизу, под средней пирамидой. Попасть туда можно только пройдя испытание одним из трёх храмов.

— Что с ними будет?

— То же, что со мной, — он вдруг схватил меня за рукав. — Там не силу дают, ты понял? Врут, что усиливают. В тебя сажают чужого, и вы живёте вдвоём, а потом ты кончаешься, — парень сглотнул. — Только я сам пошёл. Мне сказали: обряд открывает уровни, за два года возьмёшь то, на что роду нужно три поколения. Я всё проверил, что мог проверить, я же в архивах сидел. И согласился.

— Когда будет ритуал?

— Завтра в три часа ночи. В полнолуние.

— Наколку когда ставят?

— Наколку… — переспросил Саша, а потом посмотрел на конец щупальца, торчавшего из-под закатанного рукава. — Сразу. В ту же ночь, как всё кончится, ещё до рассвета.

— Тебя можно вытащить хоть как-то? Я могу убрать тех троих, но как обойти метку, я не знаю.

— Меня не надо, — сказал он это ровно, и в первый раз за весь разговор не спеша. — Мне пять дней осталось, ну неделя. Потом он меня доест, и разговаривать будет не с кем. А их можно. Если сразу, по горячему, пока чужой не прирос. Да и метка вначале не сильна, а вот через неделю это уже приговор. Назад пути нет. Я обречён, но спаси их, — Саша схватил меня за руку и крепко сжал.

Рядом скрипнул песок. Водитель шёл вдоль зелени, наклонив голову и глядя под ноги, и до кустов с моим мотоциклом ему оставалось шагов десять.

Александр это увидел раньше меня.

— Обещай, — сказал он. — Не мне. Им.

— Обещаю.

Парень сорвался с места и побежал в сторону колодца, задевая ветки и вопя что-то несвязное.

Водитель развернулся на шум, забыл про кусты и пошёл наперерез. Громко, подзывая охрану, один из них вылетел прямо на него, врезавшись.

Жимин упал лицом в песок.

Из зарослей выломился охранник с рассечённой щекой, добежал в три шага и ударил дубинкой сверху вниз, по затылку, коротко и точно.

Александр обмяк.

Контур вокруг парня тут же загорелся прежним красным. Его взяли под мышки и за ноги и понесли к машине, переговариваясь.

— Опять.

— Я говорил, что с этим просто не будет.

— А какой у нас выбор? Кого дали, за тем и бдим.

Через минуту Жимин поднялся у машины на ноги. Постоял, потрогал затылок, поправил рукав, что-то сказал водителю, не поднимая голоса. Потом сам сходил к колодцу за ведром.

Удар по голове выпускает наверх того, кто сидит внутри. Второй удар загоняет его обратно. Резиновая дубинка на поясе у человека с кобурой. Я видел такую на прииске, у флигеля при конторе, и тогда не понял, зачем она ему. Теперь понял.

Вездеход развернулся и ушёл в сторону города, а я пролежал в кустах ещё полчаса и вышел из низины, когда пыль осела совсем.

Дорога обратно оказалась длиннее.

Опять попались тараканы, они уселись поперёк пути. Пришлось взять в объезд по дюнам. Час на этом крюке, потом ещё полчаса на песке за прииском.

К воротам подъехал во втором часу ночи. Створки стояли закрытые с полуночи, за ними горела одна лампа, и на вышке торчал часовой. Я к нему не поехал.

Мотоцикл, ночью просящийся в город с западной стороны, запоминают. А в комендатуре сидит капитан, вчера написавший рапорт о гибели группы в полном составе, так что лучше обожду.

Я отошёл на полкилометра, встал за отвалом старого котлована и накрылся брезентовым чехлом от мотоцикла.

Ночь в песках холодная. Днём с тебя сходит кожа, а к трём часам зубы стучат. Я съел лепёшку с вяленым мясом, запил водой.

Ещё одна ночь заканчивалась. Осталась последняя, и теперь я знал точный час, к какому надо спешить: три пополуночи.

Считай, сутки. За сутки нужно набрать людей, а людей у меня нет, и раньше, чем через двое суток, не будет.

Ворота открыли в пять.

Город в этот час уже вовсю оживал. Я прошёл через центр, свернул на южную окраину и покатил вдоль заборов к ангару.

У ворот ангара стоял фургон, поставленный носом на выезд. Пыльный, с деревянными бортами, на которых хорошо читался знак транспортной компании Пестовых.

Я заглушил мотор в двадцати шагах.

Дверь в створке открылась раньше, чем я успел пройтись по ангару щупом.

На пороге стояла Мария. За её плечом — Захар. И Анна.