— Сколько их всего? — спросил я.

— Шестеро, — Полунин опустился обратно на ящик. — Первый курс, второй и третий. Старшие заняты на дежурстве при госпитале.

— Патруль?

— Шесть солдат и два офицера. Вышли позавчера утром, в шесть сорок, на двух машинах. По журналу — за восточные гряды, брать тварь живьём для полевых работ.

— Связь?

— Радиостанция в головной. Вечером на связь не вышли. По уставу после этого ждут ещё двенадцать часов: мало ли антенна, мало ли машина. Вчера утром истёк этот срок, комендатура подняла две группы. Но за этот день ничего, — профессор развёл руками.

Морозов стоял у верстака и в разговор не вмешивался. Гена сидел на корточках у колеса и вертел в пальцах ключ, не глядя на него.

— А вы почему здесь?

— Потому что сутки прошли, — сказал Полунин.

Юра поднялся с корточек и заговорил быстро, глотая половину звуков:

— Игорь Юрьевич, я бы поехал сам. Взял бы машину, прошёл по их колее до гряд, а там поднял бы вдоль камней всё, что шевелится, и пустил впереди. Мелочь след держит лучше собаки. Я за лето научился вести троих разом, и, если брать некрупных, то…

— Сколько отсюда до восточных гряд?

Юра открыл рот и закрыл его.

— Сто десять до входа в гряды, по накатанному, — сказал Гена, не поднимая головы. — Дальше дороги нет, дальше как повезёт.

— Юрий, принеси воды, — Полунин показал подбородком на бочку у стены. — Всем.

Аспирант ушёл в дальний конец ангара, и было слышно, как он гремит там кружками.

Вдоль стены выстроились пять полностью обслуженных пустынников. Резина стояла новая, цепи в масле, а кожа на сёдлах отсвечивала под лампой, и от них тянуло полынью.

— Ты когда спал? — спросил я Моисеева.

— Выспался, — Гена поднялся, держась за колесо. — Работы часов на восемь, не спеша.

«Часов на восемь», — улыбнулся. У меня на пять машин ушло бы трое суток, да и сёдла я бы вообще не тронул. Анатолий отошёл от верстака и мотнул мне головой. Мы вышли из ангара.

— Что думаешь? — спросил он меня.

— Надо помочь.

— А ведь я его шесть лет уже знаю. И это первый раз, когда он за помощью обращается.

Мужчина посмотрел на открытую дверь ангара, сидевшего на ящике профессора.

— Карту с отметками тварей я передал дежурному у ворот.

— Помню, — кивнул я.

— Их не на востоке искать надо, — Морозов снял очки и потёр переносицу. — Их перекинули на запад. Пришла наводка, срочно понадобились люди, а под рукой оказался готовый патруль со студентами. Развернули устно, не удивлюсь, если ещё на воротах, и в бумагу это никто не внёс.

— Уверен?

— Я по этой колонии восьмой год езжу. Тут половина дел так и делается, — Морозов надел очки и посмотрел на меня. — Завтра увидишь.

Терялся завтрашний день. В нём стояли солончак, дорога от промывки и три пирамиды, на которые я собирался посмотреть своими глазами.

Часы показывали одиннадцать.

— Во сколько у коменданта начинается день?

— Тут все дни начинаются в четыре, — сказал Морозов. — Пока не жарко.

Собирались до половины первого. Гена откинул борт, мы закатили в кузов два пустынника, привязали к бортам и подпёрли ящиками. Туда же пошли канистры с водой, шанцевый инструмент и трос. Я достал из-под верстака чехол, собрал дробовик, проверил патронтаж, переложил в карман горсть антимагических с алой насечкой и проверил барабан револьвера. Полунин без единого слова принёс из газика холщовый мешочек с макрами и уложил его во внутренний карман кителя.

— Три часа вздремнём, — сказал я. — До пяти утра ворота из города всё равно не откроют, да и к военным перед отъездом заскочить надо.

Спорить никто не стал. Юра улёгся в кресло у стола, Полунин на старый диван, Гена ушёл за перегородку и захрапел раньше, чем я успел лечь.

Без пяти четыре грузовик встал у комендатуры.

Гарнизон в этот час уже не спал. Дежурный узнал Полунина, поздоровался с Морозовым за руку и пропустил всех пятерых, не спросив даже, кто такие.

В кабинете на столе лежала карта, разбитая на квадраты, и в четырёх стояли галки.

— Нам бы квадрат, где идёт поиск, — сказал Морозов. — Сами поедем, мешаться под ногами не станем.

Комендант поднял голову. Морозов смотрел на него поверх очков и ждал.

— Ясно с вами всё, — комендант вернулся к карте. — Западный. С рассветом туда идёт капитан Ремезов с разведкой, к нему и пристроитесь. У него двое землевиков и огневик, лишними не будете.

— Западный, — повторил Морозов. — Стало быть, на востоке вы их уже не ищете.

— Со вчерашнего вечера не ищем, — комендант выдвинул ящик стола и достал сложенный вдвое лист. — Вот. Черновая запись с ворот. Их развернули в то же утро, к третьему патрулю в помощь, там после каравана зазывалу видели. Унтер записал на этом листке и в журнал перенести не успел, сменился и ушёл с первой поисковой группой. Листок нашли вчера под сводкой.

Сутки поисков в другом месте, а ведь Морозов был прав. Я посмотрел на карту, на четыре галки и на восточные квадраты, вычеркнутые аккуратными косыми линиями.

— Сколько они брали топлива и воды?

Комендант глянул на меня, потом на Морозова.

— Четыре канистры на машину. Вода на четверо суток по норме.

— Значит, дальше полутора сотен километров от ворот уйти не могли, иначе на обратный путь не хватит. Западный квадрат режется пополам, и нижняя половина отпадает.

В кабинете сделалось тихо. Комендант положил карандаш поперёк карты.

— Ремезов у меня в пять выходит, — сказал он наконец. — Идите к машинам.

Капитан уже вовсю командовал, проверяя личный состав и припасы, когда во двор к нашим грузовикам подкатил вездеход с прииска.

— Так это в нашей зоне пропали, — говорил старший из приехавших капитану. — Мы там зверя гоняем восемнадцать лет, каждый бархан по имени зовём. А ваши карту читают хорошо, только карта в песках подвижная, за сезон её всю переносит.

— В поиске любая помощь к месту, — сказал Ремезов. — Пойдёте вторыми за моей машиной.

Старшего я откуда-то знал и вспомнил не сразу: он сидел через два места от меня на приисковом банкете и почти не пил.

Двор я снял целиком, одним широким заходом, пока они разговаривали и не загрузились в экранированные кабины вездеходов.

Двадцать три человека: мы впятером, военных двенадцать, приисковых шесть. Три фиолетовых контура, и все три сидели в артельном вездеходе. Красных не нашлось ни одного.

За рукавами шестерых наблюдал всё это время, надеясь, что закатают, но нет. В песках ходят в длинном и застёгнутом до самого запястья, иначе к вечеру снимешь с себя кожу вместе с рубахой.

Морозов сел в кабину последним и заговорил, когда мы уже катились к воротам.

— Комендант тебя отметил.

— Дословно?

— Сказал Иванычу: сведущ ваш технарь в розыске не по чину.

Колонна вышла из западных ворот в пять с четвертью и растянулась по накатанному. Сухие пальмы в низинах, торчащие вверх обломанными черешками.

Первую остановку сделали на третьем часу, у той самой промоины, где внедорожник сидел на брюхе. Морозов головы не повернул, а я вылез из кабины вместе со всеми военными и охотниками.

Дальше пошло так: разведка с охотниками поднималась на гребень, смотрела в бинокли, спорила и возвращалась, а машины стояли с открытыми дверцами. Каждая такая остановка давала мне минут шесть.

Работал я по одному, по самому верху, без нажима. Разведчики думали про воду и про сменщика, оставшегося в казарме. Ремезов раз за разом возвращался мыслями к восьми пропавшим из патруля и складывал в уме, сколько людей у него останется, если квадрат придётся зачищать до конца недели.

Потом прошёлся по приисковым: водитель думал о карточном долге перед каким-то новичком. У четвёртого в верхнем слое было грязно.

Говорить, что я видел картинку, неправильно, скорее обрывки: мокрый песок под подошвой, и он не должен быть мокрым; чужие руки, делающие то, чего он не хочет вспоминать; и поверх всего короткое, приказное — «до темна надо успеть». Я снял ровно это, ничего не тронув, и отложил человека на потом. Он всё время стоял у машины и в бинокль ни разу не посмотрел.

На четвёртой остановке из-под щебня в двадцати шагах от нашего борта поднялся песчаный таракан размером с хорошую лошадь и обдал кузов фонтаном мелкого камня.

Полунин перебрался в кузов, сел на ящики и прислонил пальцы к вискам.

Таракан тут же развернулся, обошёл грузовик по дуге, вышел на открытый участок со стороны обочины, между машинами охотников и разведкой, и встал там, поводя усиками.

— Работайте, — сказал профессор, и Гена тут же передал его слова по рации.

Огневик снял его одним ударом с сорока шагов, и панцирь лопнул с сухим треском.

— Хорошо стоял, — заметили из разведки. — Прям на блюдце.

Дальше квадрат нарезали от дороги: съезжали в пески, забирались на каменные выступы и снова возвращались к колее. Охотники работали честно, спорили с разведкой, дважды уводили колонну впустую и один раз признали, что ошиблись.

И всё же за четыре часа мы ни разу не вернулись назад по своему же следу.

Я сидел в глухой кабине, смотрел в спину приисковому вездеходу и не мешал.

Старшой высунулся из окна и показал на юг, между двумя грядами.

Котловина открылась за проходом. Обе машины патруля стояли внизу, одна на колёсах, с распахнутыми дверцами, вторая завалена на левый борт.

— Цепью, — сказал Ремезов, и разведка пошла цепью.

Дальше я считал.

Сапог у камня. Второй сапог в двадцати шагах, вместе с тем, что от ноги осталось.

Ремень с подсумком.

Ещё ремень.

Карабин, ствол согнут.

Погон. Второй погон, с той же гимнастёрки.

Студенческий китель на камне, разодранный от ворота до полы. Второй, третий. Тужурка с зелёным кантом, рукав вывернут наизнанку. Саквояж, вскрытый вдоль, и бинты по песку.

Восемь.

Шесть солдат, два офицера. Жетоны Ремезов собирал сам, в фуражку, и каждый номер говорил вслух.

Я обошёл котловину по краю и посмотрел на то, что осталось от людей.

Кисть у колеса: ноготь сбит, ладонь дублёная, поперёк неё мозоль от оружейного ремня. Вторая за камнями, такая же. Предплечье с половиной солдатской наколки. Всё крупное, все жертвы явно за тридцать.

Частей тел студентов я в котловине не заметил.

Смотрел на раскиданную одёжку: крови на кителях почти нет. По вороту бурое, и то мало для такой рвани. Ткань разодрана широко и напоказ, а зверю ткань не нужна, он сразу хватается за мясо и одежду с человека не снимает.

Полунин обходил котловину по спирали и опускался на корточки там, где я бы прошёл мимо. Потом он поднялся, вытер пальцы платком и заговорил в полный голос, как тогда в вагоне:

— Господин капитан, работа не звериная. Плечевая кость перерублена поперёк, а не сломана. Вот эта разъята по сочленению, чисто, тварь так не делает, тварь рвёт. И крови на песке нет.

— Муравьиды, — сказал старшой прежде, чем капитан открыл рот. — Они тут пробавляются. За сутки полкилометра улик растащат и место вылижут дочиста. У них жвалы что ножницы: кость дайте — надвое раскусят.

— Кровь тоже они вылизали?

Охотник пожал плечами.

Работай тут муравьиды, они унесли бы все остатки тел. Либо их в этих грядах нет, либо они сюда не добрались.

Ремезов посмотрел на пески, на машины внизу, на фуражку с жетонами.

— Зазывала, — сказал он. — Двое их тут, походу, как и передавали. Взяли машины на дороге, вытянули людей из кабин, и всё. Пиши: группа погибла в полном составе.

Спорить не стал даже Полунин.

Юра снял с пояса фляжку и стал лить воду себе на руки. Он за всё это время не отходил от грузовика Моисеева и тем более ничего не трогал.

Котловина сидит за проходом между грядами, и с колеи её не видно. Такое место ищут неделями. Нас привели за полдня, хотя старательно маскировали это.

Тел мальчишек тут нет. Одежда есть, руки взрослые, а мальчишек нет.

Значит, увезли живыми. Значит, за ними и приходили.

К машинам приисковые шли врассыпную, и я вёл по ним щуп. У четвёртого поднялось простое, телесное: отойти. Я подтолкнул и уронил ему сбоку короткий блик, вроде того, как отсвечивает в песке металл.

Он свернул.

Гряду я обошёл с дальней стороны, длинным крюком, и вышел ему за спину.

Первым делом развернул щуп на подходы: разведка у машин, Ремезов пишет на капоте, старшой охотников раздаёт воду. Никто сюда не шёл, и я держал их всех, пока работал.

Потом подошёл к четвёртому, взял его за оба запястья и рванул рукава вверх.

— Ты чего? Ты чего творишь? Пусти!

Локоть, второй локоть. Кожа чистая, татуировок не было. После огневика на прииске я догадками не пробавляюсь.

Он рванулся и набрал воздуха, чтобы заорать.

Крик я прижал.

Горло дёрнулось вхолостую. Глаза стали круглые.

— Ты уже понял, кто я, — сказал я тихо. — Скажи про себя. Не ошибись.

«Инквизитор!»

— Правильно, а теперь рассказывай, как всё было на самом деле.

Картинки пошли одна за другой, я даже не давил.

Цистерна на прицепе. Вода бьёт из шланга в песок, песок краснеет и тут же светлеет.

Лопаты. Люди гребут мокрое и уносят за гряду.

Он тащит за ремень что-то тяжёлое и старается не смотреть на свои руки.

Дальше он упёрся и стал отворачивать память. Я взял глубже.

— Кто стрелял в солдат?

Новая картинка. Приисковые открывают огонь, из кузова, в упор, пока патруль слушал, куда ему показывают. Расписали всё заранее, каждому назвали жертву.

— Для чего всё это?

Шестеро в тужурках сидят на песке, руки за головой. Рядом ходит человек с бумагой и тычет пальцем: этот, этот, этот. Указывает на одну машину, потом ещё троих отправляет в другую.

Называет студентов по фамилиям, значит, знали, кто пойдёт с патрулём.

— Куда увезли?

Две машины на закат в пески.

— Куда?

Наряд на подвоз воды расписан у них на пять ночей вперёд, и роспись он видел своими глазами: его смена вторая. Пятая ночь последняя. После неё воду возить не надо, к утру пятого дня всё кончится.

Оставалось последнее, и я полез за тем, кто держал список.

— Кто отдал приказ?

Стена.

Я нажал, продавливая.

Преграда не подалась, а человек подо мной сложился весь разом, и в груди у него остановилось сердце. Из моего носа потекла кровь. Минута — и пошёл к машинам, коротким путём, в обход камня, вышел с той стороны, откуда меня и ждали.

Жалеть я не жалел. Он участвовал в убийстве военных и замывал после этого следы.

— Иван Михайлович, там человеку плохо.

Полунин дошёл до места первым, встал на колено, взял запястье, отвернул веко. Через минуту он поднялся и сказал старшому, что сердце встало, и что на такой жаре в сорок лет дело обычное, особенно если человек не спал уже вторые сутки.

Потом профессор посмотрел на меня. Ровно, так же, как тогда в вагоне.

И ничего не спросил.

Обратно вышли в третьем часу. Тела везли в кузове армейской машины, под брезентом, приискового везли свои. На въезде в город колонна ненадолго встала у колонки, и все пили по очереди, подставляя головы под струю.

В комендатуре пробыли до восьми. Ремезов писал рапорт, комендант читал: тварь, две отмеченные точки, полный состав. Студентов вписали строкой ниже солдат, потому что шли они при патруле.

Дело закрыли.

В десятом часу мы приехали к ангару и Полунин с Юрой двинулись к своему газику. Я взял профессора за плечо.

— В ангар. Есть разговор.

Гена уже вовсю хозяйничал у себя: разложил на ящиках какую-то закуску, достал финиковую и пять стаканов, свернул пробку и начал разливать.

— Подожди, — сказал я.

Он поставил бутылку обратно.

— Иван Михайлович, ваших студентов увезли оттуда живыми. В пески, на закат, на двух машинах. А солдат положили не твари, их расстреляли приисковые, из кузова. Место потом обставили и залили водой из цистерны.

Полунин повернулся и внимательно посмотрел на меня.

— А ведь я и думал, что тут что-то не так, но что именно… Но, голубчик, кто вам рассказал?

— Тот, у кого сегодня сердце встало.

Юра всё это время стоял с открытым ртом и смотрел на пять пустых стаканов, а потом медленно сел на ближайший ящик.

Дальше я разложил всё, что имел. Держат их там, где в песках стоит храм, а охрана при храме приисковая. На шахте каждый десятый меченый, в городе дом с постами на углах, в порту у них всюду свои. Выход из колонии один, через порт. Комендатура ищет то, что ей велено, и уже нашла.

— У нас время ещё есть? — спросил Морозов.

— Ещё три ночи. Третья последняя.

Гена тихо выругался и убрал бутылку под верстак.

Дальше я проговорил три варианта, которые видел.

Первый. Идти одному. Зная сектантов, я точно дойду до храма, сниму там охрану на подходе, а внутри меня встретят, и на этом всё кончится — и я, и курсанты медучилища.

Второй. Идти вот в этом составе: с двумя стариками. Тут я считал дольше. Полунин стоил десятерых, Морозов тоже не лыком шит. Трое против охраны прииска, охраны храма и того, что в храме сидит.

— Я поеду в любом случае, — сказал Полунин. — Хоть с вами, хоть без вас. Это мои студенты, я их сюда привёз.

— Знаю.

— Я с «Печорой» завтра не пойду, — вдруг сказал Гена, глядя в открытые ворота ангара. — Место у Кулагина пропадёт, ну и пусть пропадает. Вы туда на чём собрались, на профессорском газике? В песок сядете, и не раз.

Никто его отговаривать не стал.

Просто у нас появился четвертый в группе — опытный водитель.

— Я с вами пойду, — сказал Юра. — На прииск, на храм, куда угодно. Я за лето поднялся почти на уровень, я держу зверя, и в городе не останусь.

— Не пойдёшь, — сказал Полунин, не оборачиваясь.

— Но, Иван Михайлович!

— Ты сейчас сказал «я» три раза, — заметил тот. — А про мальчишек ни разу.

Он побледнел, отвернулся и больше не выдал за вечер ни слова.

— Тогда говорите третье.

Третье — запросить людей.

Письмо отправлю завтра утром с проверенным человеком, первым же кораблём на Балтийск. Днём оно будет в управлении, к вечеру его прочтут и позвонят в «Точку» в главное. Дальше сборы, потом дорога. Если никто не станет вставлять палки в колёса — трое суток.

— Пиши, — сказал Морозов, ударив себя по колену.

Я сел за верстак и взял лист из Гениной тетради для нарядов.

Письмо вышло на семь строк. Я перечитал его раз, сложил вдвое и убрал в карман.

Морозов дождался, пока Полунин с аспирантом выйдут во двор к газику, и сел напротив.

— Пять суток, — сказал он.

— И у нас ещё три ночи.

Я подвинул лампу и посмотрел на часы:

— Две прошло, а третья уже началась. Осталось две.