Планшет ушёл за зверя раньше, чем я поднял руки.

Между окриком и светом у меня оставалось полвдоха, и я разменял это время на действие. Ящик полетел влево, под ноги ближнему, его проводили глазами. А правая рука в это время метнула планшет между прутьями, за спину спящему ящеру.

Зверь во сне шевельнулся, повёл боком и накрыл его собой.

И вот тут случилось интересное: оба охранника отшатнулись от клетки. От знакомой им клетки с давно используемой решёткой. Я отметил это, убрав на дальнюю полку.

Улику я терял не насовсем. Завтра клетки уйдут в море, через трое-четверо суток встанут в «Точке», а в «Точку» я и сам собирался: доложить, вызвать людей, благо расследование Пономаренко подходит к концу. Доберусь, заберу сам или пошлю тех, кто заберёт. А если повезёт, пойду тем же рейсом и уговорю сапожника открыть клетку ещё в море. Хуже было бы, если бы я сейчас стоял с этой папкой в руках.

— Руки. Медленно.

Фонари светили в лицо, оба. Я поднял руки и прищурился.

— Да убери ты свет, ослепил.

Свет не убрали.

Третий подошёл со спины и толкнул меня к штабелю.

— Ноги шире.

Чужие ладони прошли по бокам, по поясу, по голенищам. Быстро и умело, за такой обыск в управлении хвалят.

Револьвер.

Нож.

И всё.

Удостоверение лежало в ангаре у Гены, завёрнутое в чёрный плащ, и второй раз в жизни я порадовался тому, что вышел из дома пустым.

Старший повертел нож. Клинок как клинок, серая рукоять, ни камня, ни клейма. Руны на голом металле видит тот, кто знает, куда смотреть. Такие ножи идут дороже золота, только с виду они как простые охотничьи, и слава богу.

Охранник положил его на ящик рядом с револьвером.

— Как ты сюда попал?

— Через тот вход, — я показал подбородком на дальний торец. — Было открыто.

— И чего ты тут забыл?

— К сапожнику шёл. Знакомый мой. Обед мне проспорил, хочу напомнить.

— Тут тебе не улица. Тут звери, — старший кивнул на клетки. — Порвут, а нам отвечай.

— Так я потому с ящиком и шёл.

— С ящиком-то зачем?

— Кинется — хоть что-то между нами будет.

Молодой фыркнул:

— От этой ящиком не закроешься.

От ворот прибежал четвёртый — водитель, который сидел за баранкой вездехода Жимина, — и заорал через весь ангар:

— Кто в машину лазил? Планшет с бумагами пропал!

Старший медленно повернулся ко мне.

Я уверенно покачал головой.

Второй обыск прошёл злее. Сняли сапоги, вытрясли, задрали рубаху, выгребли карманы до последней монеты. Подняли и разобрали ящик, что я бросил. Молодой прошёл вдоль клеток, посветил внутрь, поругался на спящих ящеров, но ближе чем на шаг он к решёткам не подходил и вернулся ни с чем.

— Не верите — зовите полицию, — сказал я, когда мне вернули рубаху. — Я ничего не брал, а вы меня второй раз трясёте.

Они переглянулись.

— Так что, — молодой мотнул головой на ворота, — идти звать?

— Ты сперва подумай, кого сюда звать, — сказал старший, не повышая голоса.

— А, да…

Разговор про полицию на этом закончился, и это я тоже убрал на дальнюю полку.

Водитель же всё не унимался: он ходил кругами, поминал бумаги и то, что с него шкуру спустят, если не найдёт их. Старший в конце концов не выдержал:

— Сам небось посеял где-то. Человека дважды обыскали — нет при нём ничего. И прятать тут негде.

Сапожник всё это время работал у ворот и подойти не мог при всём желании. К клеткам задом сдала машина с глухим кузовом, борт открылся. Кулагин делал то, что умел лучше всех в этом порту, — держал зверя. Ящер сполз по трапу сам, как во сне, вошёл в клетку, лёг, и только тогда сапожник опустил ладонь.

— К кому, говоришь, шёл? — спросил старший.

— Вон к нему.

— Эй, Данила Ильич! — крикнул молодой. — Твой знакомый?

Кулагин обернулся, посмотрел на меня, поднял руку, мол, мой, и вернулся к зверю. Старший кивнул: подождём.

Освободился он минут через десять, подошёл, вытирая ладони тряпкой.

— Что у вас тут?

— Лазил вот. Знаешь его?

— Знаю. Одним судном шли из Балтийска. Он при мотоциклах Моисеева, по моторам.

— То-то рожа знакомая, — сказал вдруг тот, что светил слева. — Я ж тебя на приёмке видел. Точно! Ты ещё про «Урал» с коляской рассказывал, что он у нас по пескам не пойдёт.

— Не пойдёт, — подтвердил я. — Сварится на первом же подъёме.

И разговор кончился сам собой, как выключили.

К торцу тем временем подкатил вездеход. Из конторки за перегородкой вышли двое охранников, за ними третий, и красный контур, простоявший там всё разбирательство, не шелохнувшись, поплыл к машине. Хлопнула дверца — контур погас.

За всё это время он ни разу не вышел посмотреть, что за крик стоит в ангаре. Даже к перегородке не подошёл.

Старший достал блокнот и карандаш.

— Имя.

— Юрьев. Игорь, — соврал я.

— Где остановился?

— У Моисеева, в ангарах на южной.

Он записал, смерил меня взглядом и добавил в строку что-то ещё.

— Завтра к десяти зайдёшь в контору, — охранник мотнул головой на дверь в двухэтажном здании. — Не зайдёшь — найдём сами, но будет хуже.

Сапоги я обувал сидя на ящике, не торопясь, и слышал, как двое у ворот переговариваются вполголоса.

— Отпускаем что ли?

— А куда он денется? Из колонии выход один — через порт. А в порту везде наши люди.

Кулагин догнал меня уже у выхода.

— Через час поужинаем, — сказал он. — Обед я вам проспорил честно, отдам ужином. Только давайте недалеко, мне от зверей дальше километра отходить нельзя, связь с ними теряю.

— Я в этой колонии впервые, мест ещё особо не знаю.

— Не беда, давайте тогда на площади, у портовых ворот, «Три якоря», при гостинице. Я в ней и живу.

Мотоцикл стоял там, в тени у соседнего ангара. Я вывел его на дорогу и сделал крюк через центр, мимо дома за глухим забором.

Там ничего не изменилось. Машина во дворе, посты на углах и красный контур ровно горит за стенами. Я постоял минут пять на соседней улице, глядя на этот забор.

Не изменилось ничего — и это тоже результат.

Человека взяли, перетряхнули дважды, почти час орали про пропавшие бумаги. Любой нормальный вышел бы хоть посмотреть, что происходит на складе. Этот же не подошёл даже к перегородке.

Два месяца назад мальчишка писал бабке письма: жив-здоров, работа интересная. Теперь к нему не подойти ни даром, ни ногами. И, похоже, дело не только в охране.

Мотоцикл я оставил на площади, на видном месте, под фонарём. Прошёлся, встал в переулке напротив заведения, наблюдая.

До назначенного часа оставалось ещё пятнадцать минут.

«Три якоря» — трёхэтажная гостиница с рестораном на первом этаже: низкая дверь, фонари по обе стороны, столы вынесены под парусиновый навес. Кулагин уже сидел за крайним, спиной к стене, лицом к воротам порта, от своих зверей он и тут не отворачивался.

Мимо навеса женщина катила тележку с бидонами, от колонки. Колесо село в выбоину, тележка накренилась, бидоны поехали. Кулагин поднялся раньше, чем женщина успела ойкнуть, перехватил задний борт, выправил и толкнул тележку через выбоину. Из-под крышки плеснуло ему на брюки. Женщина запричитала, он отмахнулся: ничего страшного, вода высохнет. Отряхнулся и сел обратно.

Потом мальчишка-подавальщик принёс ему воду, принял заказ и на обратном ходу уронил кружку. На звон выскочил хозяин и набрал воздуха, но Кулагин успел первым:

— Моя вина, я его под локоть спросил. Кружку — в мой счёт. И пусть он меня и дальше обслуживает, парень расторопный, второй день прихожу и всем доволен.

Хозяин выдохнул, поклонился и исчез. Счастливый мальчишка унёсся за веником.

Я стоял в переулке и не умилялся. Я присматривался.

Второе дно я искал в этом человеке ещё на «Печоре»: восемь часов просидел рядом и снимал верхний слой, не углубляясь. Подложенные мысли столько не живут, через пару часов швы должны были показаться. Но швов не нашлось. Оставалось одно из двух: либо ставил кто-то настолько сильнее меня, что и думать об этом бесполезно, либо всё это в человеке настоящее. Сегодняшний вечер исключал первое: тот, кого ведут, не встаёт к чужой тележке раньше, чем хозяйка ойкнет. Такое не ставят. Такое или есть в человеке, или нет.

Оставалась последняя версия, и проверять её надо за столом. Но тут стоит быть аккуратнее, ведь Кулагин — маг жизни пятого уровня. Мою магию он мог бы почувствовать с первого взгляда, если бы я её не прятал, но прятать инквизиция учит раньше, чем искать чужих, и для него я так и остался простым человеком. Моторист при машинах Моисеева, разве что говорит правильно — стало быть, инженер с образованием. А вот его дар по мне работать не станет: весь пятый уровень у Кулагина развился на зверя. Крупного ящера он усыпить может с двадцати шагов, а человека лечит так, что Морозову пришлось перелечивать. По людям он пуст и щупа не почувствует.

Значит, весь ужин я буду работать, а он, возможно, не заметит. Мне это не нравилось. Но выбора не осталось: надо понять, насколько он замешан.

Я перешёл улицу.

— А вот и вы, — Кулагин привстал и махнул на скамью напротив. — Садитесь. Я заказал на двоих, не обессудьте, тут готовят хорошо, но долго, лучше заранее.

— За проигранный обед вы щедро расплачиваетесь.

— Долг есть долг, — он разлил воду по кружкам. — А вы, Игорь, в другой раз ходите лучше там, где у входа есть человек, и представляйтесь заранее. Целее будете.

Дальше я взялся за работу. Ни разу не надавил. Спрашивал, ждал, снимал то, что всплывало само, и сверял со сказанным. Так проверяют не человека, а собственную догадку, и я свою топил старательно, вопрос за вопросом.

Всё сходилось, каждое слово.

— Стало быть, звери там, а вы тут, — я кивнул в сторону ворот. — Далеко не отойти?

— Максимум километр, — сказал он просто. — Дальше сон с них слезает, а будить ящеров в клетках нельзя, сами понимаете. Потому и живу при воротах, как погрузку начинаем. Вчера троих загрузили, сегодня ещё столько же. Завтра привезут ещё троих, послезавтра — последних. Больше за один раз осилить не могу, источник не резиновый. Как последних усыплю, на следующее утро и отойдём.

— Так вы не завтра уходите? Я думал, «Печора» завтра.

— Какое завтра? Через два дня, утром. А вы что, тем же рейсом собрались?

— Собирался. Геннадий возвращается, ну и я с ним, работа при нём, — я решил подыграть своей легенде.

— Вот и правильно, — Кулагин кивнул. — Мы с Моисеевым всегда одним рейсом назад идём.

Про себя я уже решил: пойду этим рейсом. Жимин найден, дальше нужны люди. Доложу, вызову, а ещё в море, глядишь, уговорю сапожника открыть одну клетку со зверем, там, где папка, и она вернётся ко мне.

— Клетки-то ваши? — спросил я. — На «Печоре» вы вроде без клеток шли.

— Артельные. Я их тут беру, у охотников при шахте.

— И назад повезёте?

— Да вы что⁈ — он даже отставил кружку. — Железо через море катать — разориться можно. В «Точке» сдам таким же артельщикам — и все дела. Артели меж собой повязаны: кто зверя из колоний возит, кто в центральную, кто на большую землю. Клетки у всех под один стандарт деланы, вот и ходят по кругу, как посуда под залог. Я сдал — другой взял.

Под один стандарт. По всем колониям. Я отложил это туда же, на дальнюю полку, которая тяжелела на глазах.

— Решётки у них знатные. На слона.

— Железо шахтное, своё, — Кулагин пожал плечами. — Что дают, из того и ладят. Потому и толсто.

— И стенки вон какие.

— Брус. Он надёжней доски, та от одного удара хвостом лопается, а брус держит.

О том, что стенки двойные и внутри у них зазор, я спрашивать не стал. Незачем. В голове у собеседника за брусом стояло ровно то, что он сказал: доска лопается, брус держит. Ни второй мысли, ни гладкого шва поверх. Клетки Даниле дают готовыми и крашеными, и думать о них ему незачем.

— Артель эта — она чья? Шахтная?

— Почему шахтная? Сама по себе. Шахта их нанимает, они и охрана, и охотники, двумя делами одни люди кормятся. Шахте дешевле, людям сытнее.

Вот это я отложил уже не на полку, а решил разобрать. Выходит, шахта отдельно, артель отдельно, и всё, что я видел — склад, клетки, «наши люди в порту» — держит артель. Начальство шахты может знать всё, а может ничего и не знать. Старший, что вёл приёмку мотоциклов — артельный, и контур у него не светился, это я помню точно. А вот рукав ему я не закатывал.

— А чего вы их живыми-то возите? — спросил я, хотя прекрасно помнил ответ. — Тут бы снимали шкуру, тут бы и мастерскую поставили.

— Мастерская у меня в «Точке», и она не под одну колонию, — Кулагин оживился, заговорил быстрее. — Зверь со всех концов идёт. Что ж, в каждой колонии по мастерской строить? А шкуру снимать надо с тёплого, в первую четверть часа. Остыл — всё, кожа села, чешуя кусками. Дед мой первым додумался возить их спящими, отец возил, теперь я. Сыновья подрастают, старший зверя уже не боится.

— Тяжело с ними? Всю дорогу ведь держать.

— Держать легко, они спят и не думают. Тварь простая: голод, страх да чужой запах, — он помолчал. — Плохо другое. Когда его на столе разделывают, я это чувствую. Двадцать лет чувствую, а привыкнуть не вышло.

— Кстати, — вспомнил я. — Нашлось у них то, что пропало? Водитель голосил, что с него шкуру спустят.

— Говорят, нашлось, — Кулагин махнул рукой. — Да, чуть не забыл: в контору вам завтра ходить не надо. Я за вас поручился, вопрос закрыт.

Нашлось. Найти её можно только сунув руку под спящего ящера, а к клеткам они ближе шага не подходят. Значит, либо водителю велели замолчать, либо… Ай. Неважно. Через два дня узнаю сам.

Он посмотрел на мои сапоги и вдруг прищурился.

— А вот обувь ваша для здешних песков не годится. Месяц — и она в решето, тут песок как наждак. Хотя крой хорош, — он наклонил голову. — Столичный мастер шил?

— Достались, — сказал я, понимая, что ещё немного — и проколюсь.

— Возьмите местные, из ящерной кожи, пока вы тут. Ваши поберегите, — и он поднял палец. — Только жене моей не рассказывайте, что я людям обувь советую. Попробуйте ей объяснить, зачем человеку восьмая пара сапог.

Он засмеялся всей грудью, открыто, и за соседними столами обернулись и заулыбались тоже, такому смеху не улыбнуться трудно.

А я отметил, что в голове у него про меня сложилось своё: моторист, а сапоги от столичного мастера очень дорогие и речь грамотная. Не из простых, но мало ли их таких по колониям, из бывших аристократов. Поправлять я не стал.

Третья версия оказалась верной. Скучное объяснение победило: человек честно возит зверя, честно арендует клетки и честно не знает, что помогает секте в её делах. Он чист.

Следующие сутки я снова следил за Жиминым.

Утро прошло штатно: без четверти шесть вездеход у ворот, потом дорога до шахты, к обеду на ванны. Машины при участке все одинаковые, с глухими кабинами, и за день они снуют по двору десятки раз, я держал ту, что стояла при конторе, и в середине дня отметил краем глаза, как одна из них ушла на запад, в пески. Отметил и не повёл, машина Жимина стояла на месте.

Вечером моя вернулась в город точно по часам. Подкатила к дому, хлопнул дверцей водитель, но контур не зажёгся. Никто не вышел, кроме охраны.

Пустая.

Я просидел на соседней улице два часа, и за эти два часа успел понять, как меня обвели. Кабины глухие. Внутри не вижу никого, я веду машину, а не человека. Днём он пересел, и пересел буднично, как делал, видимо, не раз.

Через два часа пришла другая машина, такая же. Дверца хлопнула, и контур зажёгся, я поймал его с полсотни шагов и не сразу поверил тому, что вижу.

Источник выскоблен досуха. До самого дна, как выскребают ложкой банку. Обычно он после работы возвращался наполовину пустой.

Значит, Жимин был в дневной машине, что ушла на запад. Туда, куда от промывки ведёт дорога, про которую мне рассказывали двое: полчаса езды, солончак, три пирамиды.

Днём маг ездит к храмам. И потратил там всё, что в нём было, до капли.

Значит, завтра нужно ехать туда. Своими глазами смотреть, на что уходит досуха источник мага пятого уровня.

С этим я и вернулся на южные склады.

У ворот ангара стояла чужая машина — армейский газик с брезентовым верхом. Я просканировал двор на подходе. Морозов, Гена и два мага жизни, и оба верхних слоя я знал.

Полунин сидел на ящике у верстака, без кителя, в одной рубашке. Юра пристроился рядом, на корточках, спиной к стене, и при виде меня открыл рот:

— А почему вы без…

— Юрий, — сказал Полунин, и тот закрыл рот.

Ни звания, ни фамилии профессор не произнёс. За это я был ему благодарен.

— Игорь Юрьевич, — он поднялся навстречу. — Мне нужна помощь. Анатолий Георгиевич говорит, вы сможете помочь.

— Что случилось?

— Группа с практики не вернулась. Шесть студентов, они были при армейском патруле, ушли за восточные гряды брать тварь для полевых работ, под присмотром, всё как положено, — профессор говорил коротко, что было ему несвойственно. — Срок выхода на связь прошёл вчера. Комендатура ищет своих солдат, но шансов, говорят, нет.

Полунин потёр ладонью колено.

— Ванька был в той группе.