К конторе Пестовых мы подкатили без четверти шесть. Центральная площадь города ещё спала, торговые ряды под парусиной пустовали, лишь у водокачки гремела бидонами одинокая тётка, и тени лежали через всю площадь, длинные и синие. Солнце только вставало.

— Тебе точно сейчас надо? — Морозов остановил грузовик у самого крыльца. — Может, позже заедем, а сейчас спать?

— Я ненадолго. Если сейчас оставлю письмо, то уже утром с караваном уйдёт и к обеду в Балтийске будет.

— А почему не имперской почтой?

Я перевёл взгляд с лавки на Анатолия, и тот по моему взгляду всё понял. Не доверяю.

— Закрыто у них, — буркнул Гена с дивана, не открывая глаз. — Кто ж лавку к шести утра отпирает?

— Юг, — отозвался Морозов. — Тут всё до жары делается. Хотя откуда тебе знать? Ты обычно к обеду только просыпаешься.

— В восемь утра это не к обеду, что ты придумываешь?

Моисеев сонно махнул рукой и вскоре снова засопел.

Ровно без одной минуты шесть за стеклянной дверью прошла тень, и табличка перевернулась с «закрыто» на «открыто».

Я тут же вылез из машины и пошёл к конторе. За стойкой сидел приказчик в чёрных нарукавниках, сюртук застёгнут на все пуговицы.

— Слушаю вас.

Я тронул его щупом, легонько, по привычке. И съехал как с мокрого стекла. Ни единой слабой точки по всему контуру, даже не зацепиться. Такую же работу я уже встречал на Павловском вокзале, за такой же стойкой, и здесь она перестала быть совпадением. Род Пестовых ставит одну защиту на каждого своего приказчика: и на того, мимо кого проходит тысяча человек в день, и на этого, к кому за весь день заглянет не больше десятка. Окупиться здесь такой артефакт не может. А ему и не надо, письма и грузы доверяют тем, у кого они доходят и кто за сохранность может отвечать. За это и платят.

Я попросил лист. Написал семь строк, не перечитывая, сложил вдвое и убрал в конверт.

— В «Павловск», до востребования.

— На чьё имя?

— Карандашов.

В глазах приказчика что-то мелькнуло, буквально на полвздоха, не дольше, и тут же исчезло под той же ровной вежливостью. Не будь я тем, кто я есть, и не заметил бы.

— Сколько с меня?

— Нисколько.

Конверт исчез под стойку, и приказчик вернулся к своим ячейкам так, будто я уже вышел.

— Когда письмо будет на месте?

Он поднял взгляд на часы.

— Завтра к вечеру будет в «Павловске».

Не «уйдёт», не «должно дойти» — будет.

А ещё с фамилии Карандашов здесь не берут денег и называют срок по часам. Что бы ни случилось по дороге, письмо дойдёт до Захара, теперь я в этом не сомневался.

Солнце уже поднялось над крышами, но ещё не жгло, и в городе пока можно было спокойно дышать. Часа через три тут будет то же пекло, что вчера. В кузове под брезентом горбились шесть мотоциклов. Моисеев спал, развалившись на заднем диване: выгонять из организма хмель ему нечем, да и он запретил. Морозов сидел за рулём свежий как огурчик: маг жизни, если захочет, за полчаса может выгнать весь спирт, да и занять бодрости у завтрашнего дня.

— Ну что, домой? — спросил он, трогаясь. Домом на эти дни считался ангар.

— Давай домой. Мне подумать надо.

— У тебя всё нормально?

— Всё хорошо.

Ну как «хорошо»? Этой ночью я убил очередного сектанта.

А началось всё накануне, перед ужином, когда у столовой сдвинули столы, чтобы отметить появление новых мотоциклов у охраны.

Прииск вечером не встал, он лишь немного сбавил ход работ. Самосвалы загнали на площадку ещё засветло, и карьер опустел, зато промывка и плавильня работают круглые сутки, под лампами. Ведь стоит только остудить печь, и потом придётся двое суток её раскочегаривать, такого здесь никто себе позволить не мог. Над крышей плавильни держалось зарево, подсвечивая дым снизу. Ночью такой прииск видно за десятки километров.

Обмывать сделку сели все: охотники, конторские, свободная смена. Во главе стола сидели Моисеев и главный приёмщик, Морозов устроился среди охотников и больше слушал. На столе финиковая и здешняя снедь, а посреди этого южного изобилия миска квашеной капусты. Оказалось, приёмщик без неё за стол не садится, и капусту ему возят с большой земли отдельным грузом, с каждым караваном.

Говорили про тварей. Упомянули и нашу зазывалу. Я послушал, как это выглядело со стороны, и со стороны выходило страшнее. Хотя порадовало другое: моей работы на дороге никто не заметил. Потом добрались до ящеров, за какими приехал знакомый мне сапожник.

— Ящер ловушку одну чует, — объяснял охотник напротив. — Потому роем две, одну — чтоб обошёл, вторую — куда обойдёт.

— А в прошлом году кто кого обошёл?

— Дык тот в полтора жеребца ростом был, не по нашей снасти зверь. Уволок ворот с треногой и ушёл. Сапожник потом неделю вздыхал: мол, чем зверь крупнее, тем шкура дороже. Только такую тварюгу заарканить — снасти не напасёшься.

Меня за этим столом держали за технаря, и вопросы мне доставались технарские. Приёмщик поинтересовался, зачем Иваныч задрал воздухозабор под самый бак, — спрашивал он лениво, а слушал внимательно.

— У земли песок висит гуще всего, — сказал я. — Поднял забор на полметра — и фильтр живёт втрое дольше. Только вытряхивать его всё равно надо, тут Иваныч прав.

— Во, — Гена ткнул вилкой в мою сторону. — Он меня понимает, поэтому и работаем вместе.

Приёмщик кивнул и больше меня не проверял.

Мага огня с фиолетовым контуром я узнал сразу: днём он вёл расплав по желобам голыми руками, и на правом предплечье сидело щупальце. Сейчас он расположился наискосок от меня и пил, не стесняясь, только разбавлял финиковую пополам с водой.

— А водяной ваш где? — спросил я его. — Тот, что воду в гору гонит.

— У себя ест. Некомпанейский. Его и не зовут.

Я вышел из-за стола проветриться и сделал круг мимо флигеля при конторе. Ближе тридцати шагов подойти не удалось: голый двор, свет из окон, у крыльца двое из охраны. Щуп сошёл с обоих, не зацепившись, явно амулеты не самодельные. У левого на поясе, рядом с кобурой, висела резиновая дубинка. Зачем дубинка человеку с кобурой, я не понял.

Водника я дождался, хотя торчать столько на виду у охраны — это верный способ запомниться. Отступил в тень, сделав вид, что ухожу. Через минуту маг вышел на крыльцо, стянул рубашку и ополоснулся у бочки. Щупальце на руке поднималось выше и уходило за плечо, к лопатке, а по левой спускалось такое же. Что там нарисовано на спине, я не разглядел, но в иерархии секты это уже выходило ого-го.

Теперь сомнений не осталось. Санька. Александр Жимин, внук Таисии Пестовой. Фамилию Пестовых нынче не носит никто, обе сестры взяли фамилии мужей. Варвара стала Снежной, её наследник — Захар. Таисия стала Жиминой, и один из её внуков был вот этот. По документам они с Захаром троюродные, но Захар из-за разницы в возрасте ошибочно называл его племянником, мальчишка младше на полтора десятка лет. Это был тот Санька, что возил его в пески смотреть три пирамиды.

Прощупать его я не мог. Сразу вспомнился Колька с Обводного: я тогда едва углубился, пара вопросов, и тот уже почернел от запястья до плеча. А эти рисунки Колькиным не чета. Продавить амулет я бы, может, и сумел, только для этого надо подойти вплотную, а вплотную не пустят.

Вездеход подкатил к флигелю в десятом часу. Охранник сел за руль, двое устроились сзади, Александр вышел в свежей рубашке, махнул им рукой, мол, быстрее, и сел на переднее. Дверца хлопнула, и красный контур погас, будто выключили лампу.

Я вернулся за стол и принялся за работу. Спрашивал вслух и снимал то, что всплывало в верхнем слое само, не углубляясь. Главное в этом ремесле — не передавить и не спалиться, так что со стороны всё обязано выглядеть тем, чем и выглядело, — пьяной беседой.

Бригадир подсел ко мне сам, с бутылью.

— Вот скажи мне, технарь. «Урал» с коляской, он бы тут пошёл?

— По солончаку пошёл бы. В песке на подъёме сварится. Мотор там воздушный, обдува на малом ходу нет. Либо масляный радиатор нужно городить, либо ехать и не вставать.

— Во! А наши спорят, — он долил мне и себе. — За моторы!

— За моторы. Меня сегодня ваш новенький удивил, — сказал я, отдышавшись от финиковой. — Который воду в гору гнал.

— А, этот. Силён, да.

— Давно он так умеет?

— Так сам он тут с весны. А фокусы эти — месяца два как.

Всплыло: контора, бумага с печатью на столе, вездеход с глухой кабиной. И сам бригадир, вставший при госте из-за стола.

— А правда, что у вас в песках каменные строения стоят?

— Стоит чего-то, — сказал он мимо меня. — Я не ездок.

И дальше не пошло. Не потому что пьян. Там было заперто. Как у меня информация о доверенном круге Романовых. Стена. Что бывает, если ломиться в такую стену, я знал, поэтому разлил остатки и вернулся к разговорам о моторах.

Человек попроще нашёлся за бараком, на пустых ящиках, это был парнишка из работяг, уже хорошо подпивший. Без источника и без наколки, так что его сознание я подковырнул без проблем. В долгую память с имеющимися способностями я залезть не мог, зато на любой вопрос получал ответ, если парень его знал.

Новенького зовут Александром, прислали с весны, живёт не тут — «его возят в город каждый вечер». Про пески вышло интереснее.

— Ездят наши туда. Я раз ездил ночью, возил цистерну воды. Велели у машины сидеть.

Всплыло чисто, без помех: фары упираются в камень, три пирамиды над грядой, люди стоят кругом, взявшись за руки. С полчаса езды от прииска, и дорога уходит от промывки на закат.

— И чего там?

— А я почём знаю? Воду отгрузил да поехали, — он поскрёб щёку. — Ты туда, друг, не суйся. Без их картинки на руке нельзя, и охрана там стоит наша же, шахтная, только злее.

Я напоследок поправил его воспоминания: наутро вспомнит разве что приезжего технаря, что плохо держит финиковую.

Маг огня тем временем потянулся через стол за бутылью, и я споткнулся глазами о его предплечье. Рукава закатаны, но кожа чистая.

Точно помню, что видел у него щупальце, я такое не путаю. Показалось? Мне не кажется. Значит, фокус.

— Всё, мужики, мне к печи, — он поднялся. — Вернусь через пару часов и продолжим.

И ушёл в сторону зарева.

Я дал ему час.

Плавильня ночью гудела так, что говорить у неё пришлось бы в голос. От стен несло жаром, как из открытой духовки. Смена магов работала у желобов, по ту сторону печи, а маг с фиолетовым контуром вёл расплав по эту, и делал это так же умело, как и днём, словно и не пил недавно.

План был прост. Возьму его разум жёстко, спрошу всё разом, а после сотру разговор и затяну края соседними воспоминаниями, как у работяги.

Оставалась метка. Точнее, её отсутствие. Пётр в своё время неделю ходил среди сектантов с нарисованной, и его приняли за адепта. Значит, на глаз рисунок от наколки отличить трудно. Днём у него на предплечье сидело щупальце, а к ночи чистая кожа. Ряженый при чужих погонах, для солидности перед работягами. С ряженого и спрос другой.

Так я решил. Плата за это решение пришла через четверть часа, и платил не я.

Он отошёл от желобов за штабель изложниц, в тень, остывать. Я шагнул следом, прижал верхний слой его сознания и продавил больше.

— Кто такой Жимин?

Пошло. Крыльцо конторы, бумага с печатью, глухая кабина.

— Что за ритуал?

Пошло. Ночь, круг людей, руки на плечах, голос нараспев.

— Где храмы?

Пошло тяжело, но пошло: дорога от промывки, солончак, три пирамиды в песках. Та же дорога, что у работяги. Сошлось.

— Кому вы подчиняетесь?

Он открыл рот.

И я запер ему горло раньше, чем сообразил, зачем.

Раз. Из-под ворота по шее пошли прожилки, тонкие и чёрные.

Два. На чистом предплечье проступило щупальце, всё разом, от кисти до локтя, и тут же налилось чернотой.

Три. Поплыло лицо, из-под гладкой кожи вышли ожоги и рваный шрам через бровь.

Четыре. Я подхватил его под руки.

Пять. Всё.

Метку он не смывал и не рисовал. Носил настоящую, а прятал тем же фокусом, каким прятал ожоги. Что это за фокус и где такому учат, спрашивать было уже некого.

Смена гремела за печью. Я донёс тело до загрузочной горловины и опустил вниз, в металл. Гул печи не изменился.

К столу я вернулся в начале первого. Мне налили, не спрашивая, и подвинули закуску. Гена так разошёлся, что начал рассказывать о будущих своих проектах, и те, кто в мотоциклах что-то понимал, сидели с открытыми ртами. Приёмщик поднял кружку:

— За сделку и за будущие сделки! — и все встали.

Морозов коротко глянул на меня поверх очков и отвернулся.

Я выпил. Хмелеть маг жизни может только с собственного разрешения.

Этой ночью я себе разрешил.

Морозов под конец застолья завязал. Хмель отозвал загодя, кровь чистится не мигом, и последние полчаса перед выездом он просидел за столом молча, наблюдая за пьяной гульбой. К машине старик вышел трезвым.

Выехали во втором часу ночи. Старые мотоциклы уже стояли в кузове — постарались ещё до застолья.

— Гена, это тебе зачем? — спросил я, залезая в кабину.

— В ангаре расскажу, — он подёргал верёвку, обругал узел и перетянул по-своему.

Прииск не спал, над плавильней держалось зарево, горели лампы, а от конторы через двор кого-то кликали по фамилии всё громче.

На выезде продержали. Охранник долго обходил грузовик, заглядывая в каждую щель, но потом махнул напарнику, и тот открыл шлагбаум.

— Своего ищем, — бросил он, не дожидаясь вопроса. — Проезжай.

— Найдётся, — зевнул Гена. — Налил, поди, лишнего да спит за штабелем. Проспится — сам выйдет.

Охранник кивнул.

Стоило только отъехать метров на пятьсот, как Морозов вполголоса спросил, не поворачивая головы:

— Из-за того, кого там ищут, переживать стоит?

— Нет.

Он не переспросил, я не стал объяснять.

— Ты обратно с нами, на «Печоре»? — Гена перегнулся через диван и высунулся в щель между сиденьями.

— Задержусь. Похоже, нашёл того, кого искал.

— Водяного что ли? А он тебе…

Морозов снял руку с баранки и положил другу на плечо.

— Он не скажет. Помощь наша нужна?

— Пока нет.

— Точно он?

— Подтвердили трое.

Геннадий переводил пьяный взгляд с меня на Анатолия, потом кивнул сам себе, перебрался на диван, разлёгся во весь рост и вскоре засопел.

Нас обогнала машина приисковой охраны и понеслась в город, не жалея подвески. Морозов сел ей на хвост, дорогу он знал, но двигаться ночью по чужим следам легче. В итоге шестичасовую дорогу преодолели за четыре, и светать начало уже на подъезде. У развилки перед стенами охрана мигнула габаритами и ушла вправо, к грузовым воротам, мы взяли к портовым. Солдат записал номер, зевнул и махнул.

Дальше были площадь, синий козырёк и табличка, перевернувшаяся ровно в шесть.

К ангару подкатили в седьмом часу, ещё по холодку, и Гена, разом забыв про сон, полез развязывать крепёж мотоциклов.

— Объясни ты мне, — Морозов скатил по доскам последнюю машину, — зачем таскать чужое железо через полпустыни? Они там масло сами не меняют?

— Гарантия. Обещал бесплатное обслуживание, значит, бесплатное. Забираю, перебираю, отдаю.

— В убыток.

— В прибыль. Я с них пыль вытираю и вижу, что сдохло первым, чей подшипник ходит, чья резина сыплется. На будущий год у того поставщика возьму, а у этого не возьму. Мне про это никто отчёт не напишет, а машина всё расскажет.

Он вытащил из ящика жестянку, отвернул крышку и мазнул тряпкой по седлу крайней машины.

— А это что за вонючее средство?

— Мастика. Сам варю, на полыни. Кожа не сохнет, песок не липнет.

— Мотоциклу-то с неё что?

— Мотоциклу ничего. А охотник сядет после другой машины и разницу не только жопой почувствует, но и носом. И по весне, когда охотничьи артели будут решать, у кого брать новые машины, вот тогда полынь своё и скажет.

Я слушал и не понимал, откуда в голове у моториста с окраины такая наука. Спрашивать не стал.

— Ты Игорю лучше машину подбери, — сказал Морозов. — Ему ездить надо.

Гена выбрал из шести самую неказистую, за час поменял все расходники, поставил её на ход. Что удивило, он даже треснутое крыло поменял, чего гарантия точно не покрывала.

Передо мной стоял самый обыкновенный песчаник: задранное крыло, зубастая резина, таких по городу катается не одна сотня. Вот на чоппер Морозова тут озирался бы каждый второй — машина нездешняя, приметная. А песчаник в Братске — что телега в деревне, никто и головы не повернёт.

Раскладка выходила простая: в глухой кабине грузовика я слеп, а работать надо одному и налегке, тут мотоцикл ничем не заменишь.

— Пропаду на пару суток. Не ищите.

Морозов кивнул, не дослушав.

Дальше пошла работа: ходить за Жиминым по пятам, стараясь не засветиться.

Дом в городе, за глухим забором, и квартал вокруг тихий, посты на углах, к забору не подойти. Без четверти шесть к воротам подают вездеход, потом дорога до шахты, в обед на дальние ванны, к девяти вечера обратно. Охранников всегда двое, кабины всегда глухие, красный контур гаснет, едва хлопнет дверца.

На вторые сутки маршрут немного сменился. Вечером вездеход свернул не к дому, а к порту, и встал у длинного склада за пакгаузами.

У ворот стояли клетки. Из фургона выносили спящих ящеров, по одному, на брезентовых носилках, и распоряжался этим знакомый сапожник. Кулагин щупал зверю бок, прикладывал ладонь, зверь дёргался и засыпал глубже, потом маг показывал, в какую клетку нести. Вездеход Жимина стоял тут же.

Грузятся. Значит, «Печора» скоро уйдёт, и другого случая посмотреть на эти клетки вблизи мне не выпадет.

Я снял склад целиком: двадцать человек, один красный контур и два фиолетовых, остальные простые, и почти все у ворот, при звере. Вездеход Жимина стоял с торца, пустой. Два дня я следил за этой машиной, но не видел что там внутри, а сейчас в неё можно было просто заглянуть.

У боковой двери стоял один. Я подсунул ему мысль про дальний конец двора, придержал, пока тот оборачивался, и прошёл.

Планшет с зажимом лежал под козырьком. Я забрал его, не разворачивая, и уже собирался назад, когда за перегородкой заговорили. Красный контур стоял там, и с ним двое.

Жимина мне не тронуть, метка убьёт раньше, чем он ответит. А вот тех, кто с ним разговаривает, можно.

Я подхватил у штабеля пустой ящик, прошёл вдоль клеток к перегородке и потянул щуп на голоса. Встал у одной из клеток, усиливая слух, а ноготь потянулся к решётке. Я поддел ногтем чёрную краску на пруте, под ней матовый серяк. Те самые, что я видел позавчера на прииске.

— А ты кто такой?

Свет ударил с двух сторон разом. Двое. В моём счёте их не значилось, скан прошёл по складу и обоих не заметил, как не замечал приказчика за стойкой. Защита от сканирования.

Третий раз за эту поездку меня подводит собственная сила. И третий раз я узнаю об этом последним.

— Руки. Медленно.