Морозов ответил первым.

— Я вчера полночи прикидывал, как тебя уговорить поехать с нами, — он снял очки со лба и надел как положено. — Так ничего и не придумал. А ты сам напросился.

— Погоди, — Гена перевёл взгляд с него на меня. — Погоди-ка. Как это с нами?

— Так это. Вещи в кузов, сам в кабину, — Морозов уже шёл к створке. — По дороге поймёшь.

Собрался я за минуту. Сумки и чехол улетели в кузов, к ящикам с запчастями, сам сел на диван во втором ряду. Моисеев завёл мотор и выкатил грузовик из ангара, Морозов прикрыл за нами створку, навесил замок и забрался на переднее сиденье.

Пока катились вдоль гаражей, я перезарядил револьвер: выщелкнул барабан, загнал свежие, сунул за пояс. Дробовик остался в чехле — доставать его в кабине всё равно негде.

Гена молчал до самого поворота к воротам из города, а на повороте вдруг хлопнул ладонью по рулю.

— Восемнадцать лет, — сказал он. — Я ж их там всех почти знаю. В лицо, по именам. Ночевал у них столько раз, и хоть бы что. А они, выходит… — он не договорил и мотнул головой.

— А теперь, дружок, ночевать там не будешь, — отозвался Морозов. — Вот и вся разница.

— Утешил.

— Сколько до прииска? — поинтересовался я.

— Полдня, — Гена глянул на меня в зеркало. — Расслабься. Можешь вздремнуть.

Спать я не собирался. Полдня дороги — за это время с людей из внедорожника впереди можно снять всё: кто такие, о чём думают, чего ждут. Я потянулся щупом вперёд и упёрся. Скан дошёл до стенок кабины и вернулся ко мне, как мяч от стены. Контур глушился в обе стороны, и внутри я сидел слепой.

— Что, непривычно? — спросил Морозов, не оборачиваясь. По голосу слышалось, что он улыбается.

— Непривычно. Я думал хоть по верхам пройтись у этих, впереди.

— Через кузов пройдёшься. Ворота проедем — вылезешь.

Я оглянулся. За спинкой дивана, в задней стенке кабины, в тенте была форточка. А ведь вчера Гена ею хвалился: откроешь — и кабину продувает насквозь.

У городских ворот солдат записал номер авто, спросил, сколько людей, и махнул, чтоб проезжали.

За воротами я открыл форточку, перелез через спинку дивана и устроился в кузове, подтянув ящик к заднему борту. Откинул угол полога и сел лицом к дороге. Скан отсюда шёл свободно. Тент есть тент, медной ленты по нему никто не тянул.

Пустыня оказалась не такой, какой её рисуют в книжках. Барханов я так и не увидел. Шли по щебню, утрамбованному словно катком, потом по солончаку: белая корка, потрескавшаяся ровными квадратами, и в ней старая колея, вдавленная намертво. Дальше поднялись каменные гряды, рыжие понизу и выгоревшие добела сверху.

Дорога по «Братску» не шла напрямик. Она вилась от низины к низине, и в каждой стояли сухие пальмы. Стволы держатся, крон нет, одни обломанные черешки торчат вверх. Когда-то здесь цепочкой лежали оазисы, и дорогу вели от воды к воде. Вода кончилась. Дорога осталась.

Ещё через полчаса у самой колеи я заметил остов грузовика, ободранный до рёбер, кабина смята, песку намело до середины дверцы. Из кабины на него никто не оглянулся.

Скан я держал на головной машине. В ней ехали трое.

Водитель думал про сцепление, потянет ли оно ещё в горку или всё же надо было вчера менять, и про обед. Старший прикидывал дни, сколько осталось до конца смены и отпустят ли в этот раз к семье на побережье или опять заволокитят. Молодой думал про новые мотоциклы. Как сядет, как пойдёт по подъёму, как его увидит какая-то Нюра. Ещё про долг в лавке и про девять дней до получки.

Обычные люди, обычные мысли. Я слушал вполуха и смотрел на дорогу.

Тревога пришла на третьем часу.

Просто стало ясно, что надо уходить. Сейчас, в сторону от дороги, за гряду, и там бежать, что есть сил.

Я повёл глазами по грядам — пусто.

И этого хватило. Страх опирается на что-то — на звук, на тени, на запах. А этот висел сам по себе и тянул в одну сторону.

Принесённый.

Щуп по кругу.

Слева, двести метров, под козырьком гряды. Есть.

Ещё в пятидесяти, у самых камней. Есть.

Двое.

Теперь себя. Внушённый страх лежал поверх моих мыслей тонкой плёнкой, зацепившись мелкими крючками. Я открыл источник, поднял тепло к затылку и повёл его под плёнку, снизу, отделяя своё от наносного. Подрезал. Взял край. Снял одним движением, как снимают присохший бинт, быстро, пока не передумал.

По краю сознания осталось звенеть.

Пусть звенит.

Я поднял голову и понял, что опаздываю.

Внедорожник ушёл с дороги влево. Передние колёса поймали промоину, машину развернуло и посадило на брюхо.

Двери распахнулись разом. Побежали все трое — влево, к камням.

От меня до них было под сотню метров. Вцепился в ближнего, в водителя. Нашёл в верхнем слое натянутую нить приманки и пережал её, грубо, без церемоний. Водитель встал, как споткнулся, и заозирался.

У старшего та же нить тянулась туже. Пережал. Он сделал ещё четыре шага и осел на колени, схватившись за голову.

Молодой ушёл дальше всех. Я дотянулся, нашёл нить и попробовал порвать, но тщетно. Парень бежал к камням, и с каждым шагом его держало крепче, чем мог держать я.

Открылось окно, у самой кабины ударил карабин Морозова. Из «УШ-8» стреляли тоже.

От камней отделился один. Он не спеша двинулся навстречу бегущему.

Мне удалось оборвать нить, связывающую молодого с тварью.

Парень застыл, его повело в сторону. Огляделся. Заметил машины далеко позади, шагнул назад. Но не успел. Тварь рванула вперёд и откусила за раз половину тела. Останки упали на песок.

Карабины били по монстру не переставая. Тварь просела на передние складки, дёрнулась и потекла за камни куда быстрее, чем выходила. Вторая не показалась вовсе: выстрелы её спугнули, и через минуту щуп потерял её за грядой.

Стало тихо. Только мотор внедорожника молотил на холостых в канаве.

Не сиди я в кузове, к камням добежали бы все трое.

Водитель опомнился первым: добежал до машины и закрылся изнутри. Старший дополз, поднялся и влез следом. Из машин больше никто не выходил, ни из внедорожника, ни из «УШ-8». Сидели и ждали. Правильно делали.

Выждали минут десять. Потом старший вышел, дошёл до камней, снял с себя куртку и накрыл то, что осталось.

Гена подогнал грузовик, размотал трос, зацепил внедорожник за раму и выдернул его из промоины на дорогу. Морозов стоял у подножки с карабином и смотрел не на трос, а на камни.

— Зазывала это, — сказал Гена, сматывая трос. — Я про такую только слышал. Редкая, говорят, и нападает нечасто.

— Нечасто, — Морозов открыл дверцу и стал выгребать с пола кабины стреляные гильзы, все до одной, ссыпая в карман. — Просто тех, на кого она напала, мы с тобой не знаем. Знакомиться не с кем.

Я смотрел из-под тента на медную ленту в салоне грузовика. Вопросов к здешним контурам у меня больше не осталось.

Морозов достал карту, разложил на торпеде и поставил карандашом точку.

— На воротах передам, что мы видели здесь зазывалу. Сюда пришлют зачистку, поищут эту тварь.

— Их было две, вторая скрылась, как только по первой открыли огонь, — сказал я.

Старик тут же поставил на карте вторую точку и что-то подписал.

Зачистку. Через пару дней практикантов раскидают по частям — патрулировать и чистить окрестности. Выходит, искать эту тварь по грядам пойдут среди прочих три десятка знакомых мне мальчишек. Хорошая практика, ничего не скажешь.

«УШ-8» тяжело перевалил через канаву у дороги и встал у камней. Тело завернули в брезент и положили в кузов, к мотоциклам. Тот, что с блокнотом, вышел последним, когда брезент уже закрепили, обошёл грузовик, постоял над бортом, что-то записал и сел обратно.

Старший вернулся к внедорожнику вместе с водителем, открыл багажник, достал канистру и вылил половину себе на голову. Постоял.

Потом сел на пассажирское, перед этим два раза ударив ладонью по крыше. На крыше появилась вмятина.

За полчаса до прииска Гена постучал костяшками по стенке кабины.

— Лезь обратно, подъезжаем.

Я перебрался через форточку и устроился на диване за передними сиденьями. Пыль в кабине висела ровным слоем, и никто не разговаривал.

Шлагбаум, будка, вышка с навесом, двое с карабинами. Первые две машины проехали без досмотра, а нас остановили. Один из охранников обошёл грузовик, заглянув при этом в кузов, и подошёл к Моисееву, второй перегородил нам дорогу.

— Сколько вас, Иваныч?

— Трое.

— Третий кто?

— Технарь мой, по моторам, — Гена сказал это так, будто ему надоело объяснять очевидное. — Я четыре машины на подъёме один не откатаю. А своих не дадите, знаю я вас.

Охранник глянул на меня без всякого интереса и махнул напарнику.

Тот отошёл с дороги.

— Ну вот и приехали, — сказал Гена.

Первым делом направились к дому охраны и сдали тело. Двое в форме подошли, приняли брезент из кузова «УШ-8», унесли за здание, и на этом всё кончилось. Старший из внедорожника постоял у крыльца, что-то сказал в открытую дверь и вернулся к машине.

Пока собиралась приёмная группа, мы стояли у машин, и я смотрел на работающий прииск. Карьер уходил вниз спиралью, по виткам ползли карьерные самосвалы. Наверху порода шла через грохот и промывку — длинный ряд ванн под навесом, желоба, отвалы мокрого песка. Дальше плавильня под железной крышей, бараки, столовая под тентом, контора на сваях и приземистое здание с собственным двором и вышкой — охрана.

У плавильни, на козлах, лежали прутья. Длинные, в рост человека, тёмно-серые, матовые, как графит. Их вынимали по одному, пересчитывали и записывали.

— Это он и есть? — спросил я.

— Он, — Гена кивнул. — Арнит. Серяк по-здешнему, потому как не блестит, а добывают словно золото. Ты только не думай, что это металл. Так, вещество. Ломкое, хрупкое, вот такой прут об колено переломишь спокойно. А добавь его буквально немного в сталь при плавке, и эту сталь потом ничем не возьмёшь. Броня, стволы, инструмент.

— А почему прутьями?

— Так повелось, — Гена пожал плечами. — Даже не спрашивай почему, не знаю. Но знаю точно, что один такой прутик стоит как новый грузовик. Шахта тут частная, а продавать самому нельзя: весь арнит сдаётся казне, и цену она назначает.

Плавильней занимался маг огня, и я его фиолетовый контур заметил ещё от ворот. Он вёл расплав по желобам голыми руками, и они не дымились.

Вторым, что меня зацепило, была вода.

Её тут оказалось больше, чем во всём городе. Цистерны на подставках вдоль промывки, канава с проточной, лужи под желобами, мокрый песок на отвалах. И это в пустыне, где сухие пальмы стоят вдоль дороги памятником каждому ушедшему оазису.

— Гена, откуда столько воды?

— А вон, — он показал за бараки, где над грядой торчали мачты с провисшими полотнищами. — Сетки видишь? На ночь их поднимают, к утру влага оседает, туман тут перед рассветом знатный. А маги воду с сеток сгоняют и в цистерны собирают.

Маги воды. И, судя по этим ваннам и канавам, работают они тут круглые сутки.

Тут, наконец, собралась приёмная группа, и мы пересели в вездеход с мотоциклами.

При выгрузке я поинтересовался у Гены, зачем мы везли деревянные ящики из гаража.

— Запчасти, — ответил он и почему-то улыбнулся.

Испытывать машины отправились недалеко, за отвал, где склон уходит вверх сыпучим песком. Принимать вышли четверо, все крепкие, обветренные, с карабинами за спиной даже здесь, во дворе. Охотники, они же охрана прииска. Вот, значит, под кого берутся пустынники. Хотя чего я удивляюсь? Шахту посереди пустыни надо охранять всерьёз, не только от случайных тварей, но и от возможного прорыва с другого кольца. Это тебе не охрана на большой земле, которая только и может, что отгонять от шахты случайно забредших зевак.

Мотоциклы скатили по доскам, и Гена прошёлся вдоль них, как вдоль строя.

— Смотрите сюда. Амортизаторы не простые, бачки вынесены наружу, это увеличивает объём рабочей жидкости, что значительно улучшает теплоотвод и стабильность демпфирования при длительных нагрузках.

— Иваныч, объясняй проще.

— На подъёме масло не вскипит, подвеска не сядет. Плюс тут резина другая, специально под песок: шашка реже и выше, сама выбрасывает. Фильтры двойные, воздухозабор поднят. Всё, что в пустыне умирает первым, я поменял.

Охотники погоняли машины по склону, стоя на подножках, до верха и обратно, не буксуя. Слезли и переглянулись. Старший из них ничего не сказал, но по лицу читалось всё.

— Берём.

— Берёте, — согласился Гена. — Теперь считаем. За новую начинку доплата восемьдесят золотых с машины.

— Иваныч, — старший заказчик даже не рассердился. — Ты их сам поставил на штатные пустынники. Мы тебя просили?

— Не просили.

— Значит, сам решил, что так надо. Нас старая цена устраивает.

— Хорошо, — Гена вытер руки и повернулся к нам. — Мужики, тащите запчасти из машины. Ящики, помеченные буквами «В» и «Н». Будем возвращать всё к базовой комплектации.

Ящики мы с Морозовым таскали следующие полчаса, от грузовика к отвалу и обратно. Тем временем Гена продолжал торговаться и делал он это не спеша и со вкусом, а на третьей ходке я понял, что неспешно он это делает не ради цены. Он давал нам время.

Морозов понял то же самое раньше меня, потому что на второй ходке свернул с прямой.

— Ну что, — спросил он вполголоса, когда мы поравнялись, — видишь их?

— Вижу. Каждый десятый. Только не как в городе.

— А как?

— Кладовщик. Сменный мастер. Двое с бумагами у конторы. Из тех, кому тут подчиняются, — половина. А в карьере на полторы сотни работяг подсветились только шестеро.

— Мастер — это тот, что породу ворочает?

— Да.

Мастер работал внизу, на второй спирали, и работал как экскаватор: поднимал породу столбом, держал её в воздухе и ссыпал в кузов самосвала, ровняя ладонью. Маг земли, уровень четвёртый, не меньше. Второй такой же стоял у грохота и отделял пустую породу от рудной: порода у него текла через сито вместе с водой, слоями, как тесто. У обоих рукава закатаны, у одного я заметил щупальце на всё предплечье. У кладовщика у входа разглядел хвостик пальца в три.

Я знаю про эти наколки, что чем длиннее щупальце и чем их больше, тем выше человек в иерархии секты. Выходит, мастер тут стоял выше кладовщика, а, может, и не только его.

— Заглянем-ка за охрану, — сказал Морозов и перехватил ящик поудобнее. — С той стороны, кажется, короче.

Короче там не выходило никак, но мы пошли. У угла охранного двора нас встретил парень с карабином.

— Сюда нельзя.

— Так мы на приёмку, — Морозов кивнул на ящики с самым честным лицом. — Думали, тут напрямки.

— Нет, вам сюда нельзя. Напрямик будет вот так, — охранник указал рукой на ту дорогу, по которой мы прошли в первый раз.

Мы развернулись, обошли навес с другой стороны, и вот там я увидел то, что охрана сторожила от случайных глаз.

Во дворе, вдоль стены, стояли клетки. Часть собрана, часть лежала стопками. Три стены глухие, четвёртая — решётка, и решётка эта из тёмно-серых матовых прутьев. Арнит.

Маляр с краскопультом красил решётку в чёрный, под простое железо, а короб — зелёным.

И всё сложилось. Купец возит зверьё, зверьё едет в клетках. Клетки идут по накладной тарой. А тара набрана из прутьев, каждый стоит как новый грузовик, и сдавать её положено казне по казённой цене.

В центральную колонию, значит, а потом решётку снимут и выгодно продадут. Красивее схемы я не встречал: досмотр глядит на зверя, а контрабандный груз находится вокруг него.

Ещё два вопроса остались мне непонятны.

Первый: стенки у клеток, судя по несобранным, тоже были с сюрпризом. Двойные. Снаружи глухой лист, изнутри обшивка под брус, и между ними зазор сантиметров сорок. Ниша есть, а прутьев в ней нет.

Второй: прут арнита я бы переломил об колено. Тварь такую решётку вынесет, не заметив. Хотя тут всё понятно: Кулагин должен зверя держать в отключке. А если что-то пойдёт не так и зверь проснётся, он же разнесёт эту клетку на раз-два. Такие твари в густонаселённой центральной колонии могут натворить кровавых дел.

Отметил — и назад, к ящикам, пока меня не хватились.

Торг к тому времени закончился. Сошлись без скидки: за три машины доплату Гена взял полную, четвёртую вернул к заводскому состоянию.

— А на четвёртой поездите сезон как раньше ездили, — сказал он, убирая в ящик инструменты. — Поймёте тогда, в чём разница.

Приёмная комиссия кивнула, а четыре охотника, которым должны были достаться новые машины, уже вовсю делили их, нисколько не смущаясь нашим присутствием.

— Жребий, — сказал один.

— С тобой — никакого жребия, знаем мы тебя. Ты в том месяце со жребием фляжку выиграл.

— По старшинству тогда.

— Если по старшинству, то тогда непеределанная достанется тебе.

Отметить предложил старший заказчик, буднично, как предлагают закурить, и компания потянулась к столовой под тентом. Морозов пошёл с ними.

— Ящики уберу и догоню, — сказал я.

Морозов глянул на меня поверх очков и кивнул так, что стало ясно: он правильно понял, что мне нужно ещё время оглядеться.

Я собирался пройтись вдоль конторы. Не дошёл.

Увидел красный контур.

Я встал раньше, чем понял, отчего встал. По левому краю, у промывки, в общем ряду фиолетовых огней горел красный. Красного контура я тут ещё не видел. Я бы не пропустил этот цвет, последний раз видел его на собственном наставнике в «Орске».

Я пошёл на него, как мотылёк на свет в ночи.

У головной ванны, где проходила промывка, работали трое магов воды. Двое слабеньких, уровень второй-третий, они гнали воду по желобам и подравнивали напор. А вот третий, красный, работал так, что на него оглядывалась вся промывка.

Он положил ладонь на воду, и вода в желобах пошла вверх. Против уклона, без единого плеска, ванна за ванной. Потом он убрал руку, а вода продолжила идти сама, как приученная.

Рядом с промывкой стоял разъездной вездеход с глухой кабиной, и мотор его ещё пощёлкивал, остывая. Только приехал. Вот почему я не видел его раньше: он ехал в защитной оболочке, сквозь какую не проходит ничего.

Маг лет двадцати трёх. Худой, сутулый, как все, кто просидел юность над книгами. Рукав закатан по локоть, и на запястье мелькнуло щупальце.

Никто его не караулил. Слабенькие ждали его команд, и он их раздавал — коротко, не поднимая голоса.

Мимо шёл бригадир с ведомостью, из фиолетовых. Я кивнул в сторону промывки, как турист кивает на местную достопримечательность.

— Силён. Никогда такой работы не видел. Кто это?

Бригадир глянул мельком и пожал плечами.

— А, это наш новенький. Александр Жимин.