Вездеход тронулся, переваливаясь через рельсы кранового пути, и пошёл вдоль складов. Я смотрел ему вслед из прохода между пакгаузами, пока он не свернул к воротам. На левой дверце выведено белым по трафарету «УШ-8».

Первое, что пришло в голову: кабину зашили от менталиста. Мысль эта продержалась ровно два вдоха. На краю империи никто не станет обшивать грузовик от чтеца мыслей. Да и инквизицию здесь, поди, в этом году ещё не видели. Мы как следователи: есть дело — едем, нет дела — искать нам тут нечего.

Значит, экран поставили не против меня, а против магии вообще. И, скорее всего, против той, что за городскими стенами. В море тут плюются кислотой, а на суше наверняка водится зверьё, бьющее разрядом или давящее на голову, и от такого замкнутая кабина спасёт и водителя, и ценный груз.

Толково придумано.

Вот только я такого решения в колониях ещё не встречал, а объехал их за восемь лет немало.

С Кулагиным выходило хуже. Объяснений набиралось три.

Первое: он под слоем, и всё снятое с него за восемь часов хода мне подложили заранее.

Второе: он в деле, и мысли ему поставил кто-то посильнее меня.

И третье, самое скучное: сапожник просто не считает этих людей достойными отдельной мысли. Деловые знакомые, каких у купца сотня. Поздоровался, сел, поехал. У меня самого не всплывает в голове лицо кассира, продавшего билет на поезд.

Скучное объяснение всегда самое вероятное, и отбрасывать его я не стал.

А вот шестеро работавших на причале в схему не ложились вовсе. Крановщик, солдат у военного склада, грузчики, швартовая команда порта, и ни один из них на тех троих даже не оглянулся. Либо они не в деле, либо играют так, как не играют и в столичном театре. Первое вероятнее, и оттого хуже.

Выходит, они просто тут живут.

Я поправил рукав и пошёл через склады к городу.

Рука на ходу привычно ушла к бедру и не нашла кобуры. Кобура уехала с Морозовым, вместе с плащом и чехлом, а револьвер я сунул за пояс под рубашку, и теперь он упирался стволом в бедро на каждом шагу. Неудобно, зато свой. Ходить по городу, где каждый пятый на причале — не тот, за кого себя выдаёт, с пустыми руками я не собирался.

Портовые ворота выпустили меня прямо на площадь. Рынок с рядами под парусиной, лавки по периметру, водокачка, и тут же, на углу, белёный дом с синим козырьком и вывеской. Транспортная компания Пестовых. Грузы, фрахт, корреспонденция. Место выбрано с умом: порт за спиной, торговля перед крыльцом.

Балтийск и «Братск», полдня хода, дальше курьером. Отсюда можно написать Захару и Марии, минуя имперскую почту, и в управлении об этом не узнает никто.

Я запомнил угол и пошёл через площадь дальше.

Жара тут стояла не та, что в Балтийске. Та липла к телу и пахла водорослями и рыбой, а эта сушила горло, если вдохнуть через рот. А ещё песок на зубах ощущался. Солнце висело над самой головой, и тени лежали узкими полосами у самых стен.

Военных на улицах попадалось больше, чем гражданских. Патрули по двое, форма, выгоревшая до цвета песка, у каждого второго карабин за спиной. Не гарнизон при городе, а город при гарнизоне.

Технику я отметил отдельно. Колёсные вездеходы, гусеничные, грузовики на высокой резине, у всех решётки на фарах, запаски и куски траков по бортам. Мотоциклы попадались реже, и все как один лёгкие, с задранными крыльями и зубастыми покрышками, под песок.

И такие же глухие кабины, как у той, что забрала сапожника. Они стояли на разных машинах, колёсных и гусеничных, чуть не в каждом квартале. Скан входил в кузов и обрывался на кабине.

А я шёл и считал.

Скан держал по верхам, ещё с причала, и вёл его всю дорогу. Фиолетовые контуры вспыхивали и через стены: этот лежит, эти двое сидят за столом, этот идёт по двору с ведром. Первый фиолетовый попался прямо в рыночном ряду, за прилавком с овощами. Дальше пошло ровно: квартал пустой, потом сразу двое, потом снова тишина.

Каждого подсветившегося я коротко трогал щупом, по самой поверхности. «Долг в лавке… Тесто, поставленное с утра… Насос, третий день гоняющий воду с песком… Сын, уехавший на прииски и не написавший ни строчки». Почти все без источника, работяги как работяги. Двое с даром всё же попались, но слабенькие, второй и третий уровень, мысли тоже о работе.

Пока дошёл до южной окраины, счёт был двадцать два, а народу под скан попало сотен пять. Почти каждый двадцатый, если считать с рыночными. На причале — каждый пятый.

Выводы я отложил на вечер: думать на солнцепёке, без воды и на пустой желудок — последнее дело. У колонки на перекрёстке я напился и сунул голову под струю. Вода приятно остужала.

— Игорь Юрьевич!

Ванька бежал через улицу с авоськой, и в ней звякало стекло. Понятно. Старшие курсы послали младшего, и спорить тут бесполезно, сам таким гонцом бегал.

— Не ори, — сказал я, когда тот приблизился. — Меня тут нет.

— Как это нет?

— Я в город не приезжал, и ты меня не видел.

Мальчишка глянул на меня, потом на мою мокрую голову, и глаза у него сделались ровно те же, что в купе бронепоезда, когда он узнал, с кем едет. Сообразил. Даже авоську к животу прижал.

— Понял, — сообщил он шёпотом. — Не видел.

— Где вас разместили?

— При госпитале. Пару дней ещё тут, а после нас по частям распределят, на практику. Будем с ними патрулировать и окрестности чистить от тварей.

— А профессор ваш где? Полунин.

— Так его сразу в операционную забрали, прямо с причала. Там тяжёлый какой-то, местные лекари не тянут, вот он и помогает.

Ванька переступил с ноги на ногу и всё-таки спросил:

— А вы зайдёте? Наши обрадуются.

— Зайду. Дела закончу и зайду.

Он медленно кивнул, уже с пониманием, раз инквизитора в городе нет, значит, и дела у него такие, про какие не спрашивают.

— Ну беги. И смотри не разбей, а то уж больно они у тебя звенят.

Ванька кивнул, прижав авоську второй рукой, и помчался по улице к центру города.

Грузовые ангары нашлись на южной окраине, у самой городской стены, недалеко от выездных ворот. За стеной начинался песок, и над зубцами дрожал раскалённый воздух.

Ряды гофрированных ворот в белом камне однотипных ангаров. Генин я узнал сразу. Над открытой створкой рисунок пустынного байка, в том же стиле, что и в мастерской в Балтийске.

Вот, значит, куда меня звали.

Четыре пустынника стояли внутри в ряд, вдоль стены. У верстака стоял чопер Морозова с разобранной передней вилкой, и над ним склонились оба старика. Мои сумки, чехол и плащ лежали стопкой на деревянном ящике у стены.

— Долго ты, — сказал Морозов вместо приветствия, не оборачиваясь.

— Через полгорода шёл. А с вилкой что?

— А с вилкой то, что некоторые по трапу не съезжают, а прыгают, — отозвался Гена из-за колеса. — Сальник выдавило, масло ушло. Гонщик, туды его.

— Трап короткий, — сказал Морозов.

— Трап короткий, а лет тебе много.

Я сел на ящик у верстака. Морозов вытер руки и повернулся ко мне.

— Рассказывай. Ушёл чисто?

— Чисто. Только не в тех троих дело, Анатолий Георгиевич.

Он смотрел на меня поверх очков и ждал.

— На причале я снял полсотни человек. Девять фиолетовых. Трое караулили суда, у них радиостанция в кабине, один при мне полез докладывать. А шестеро просто работали: крановщик, солдат у склада, грузчики, швартовщики. И на тех троих они за всё время ни разу не посмотрели.

В ангаре стало тихо, только из умывальника в углу капало в таз.

— Девять, — повторил Гена и сел на пятки за колесом.

— Каждый пятый.

Морозов снял очки. Достал платок, подышал на стёкла и стал их медленно протирать, круг за кругом. Протёр, сложил платок, убрал в карман. Очки остались у него в руке.

— Я их сорок лет по одному собирал, — сказал мужчина наконец. — По присказке, по паузе, по крохам. И каждым горжусь. А ты по трапу сошёл и за минуту девятерых насчитал.

Он повертел очки и посмотрел сквозь них на свет из ворот.

— А город? Что в городе?

— Каждый двадцатый. Считал от пристани досюда, вышло двадцать два на пять сотен. Почти все без источника, работяги. Мысли как мысли: долги, тесто, насос сломался.

Морозов положил очки на верстак и долго молчал.

— Вот так и живём, — сказал он. — Ладно. Жара спадёт, ангар закроем, тогда и обсудим. Такое на трезвую голову… — и он махнул рукой.

— И ещё одно. Кабина того вездехода для меня оказалась глухой. Двери закрылись, и я перестал видеть попаданцев.

— Так контур по кузову, — Гена выглянул из-за колеса. — Обычное дело.

— Обычное?

— Тут — обычное. Да чего рассказывать, я тебе покажу. У меня у самого на кабине такой стоит.

Он мотнул головой в дальний угол ангара, где под брезентом горбилось что-то большое, с грузовик размером. Я ещё на входе отметил этот горб и решил, что запас железа.

— Сейчас с вилкой закончу и всё покажу, — Гена поднялся и хрустнул спиной. — Завтра с утра заказчики приедут с приисков за пустынниками. Примут, поторгуемся, а после грузимся и идём с ними, сдавать на месте.

— А на месте-то зачем, если завтра в ангаре показывать будешь?

— А затем, что я им в этом году кое-что новое поставил и хочу показать в деле на песке. Покажу как надо — возьмут дороже. Ты с нами поедешь?

— А это надолго?

Моисеев пожал плечами.

— Тогда, пожалуй, по городу пройдусь, — я посмотрел на Морозова. — Мне надо справки навести про одного бывшего военного. Но на заказчиков ваших утром взгляну.

— Взгляни, взгляни. Заодно скажешь, кто из них не из этого мира.

Я кивнул.

— Ночевать будем здесь, в ангаре, — Гена махнул в дальний угол, где вдоль стен стояли четыре кровати.

— Ангар твой что ли?

— Мой, — ответил моторист. — Посчитал как-то, сколько тут на постой уходит, плюнул и купил. Тут тебе и склад, и мастерская, и спальня. И книгу постояльцев никто не ведёт.

Последнее он сказал, не глядя на меня, и по голосу выходило, что про книгу постояльцев он подумал раньше меня.

Морозов наконец вспомнил про очки и надел их. На лоб.

К вечеру железная дверь ангара начала остывать, защёлкала: за день металл на солнце набрал жара, раздался, а сейчас, когда жар стал спадать, начал сжиматься, потрескивая, как остывающая печь. Сам ангар, каменный, белёный, держал прохладу даже в полдень. Иначе тут никак.

Ужинали у верстака. Гена выудил из корзины Клавдии Петровны последний уцелевший пирог, рыбник, а из-под верстака достал бутыль с тёмным стеклом.

— Финиковая, местная, — сказал он. — Сносит наповал.

Под первую говорили о пустяках. О том, что вода тут дороже топлива и её возят цистернами. О том, что стену подновляют третий год и всё никак не закончат. О том, что Клавдия Петровна кладёт в рыбник лук слоями, а не вперемешку, и в этом как раз весь смак.

Потом Гена вспомнил про обещанное и повёл нас в дальний угол, стягивая на ходу брезент.

Вездеход оказался старым, с латаными бортами, переваренными в десятках мест.

— Купил, когда одна из шахт парк обновляла, — Гена хлопнул по крылу. — Отдали по дешёвке, за смешное.

— По дешёвке, — хмыкнул Морозов. — Он за него целый мотоцикл отдал.

— Прототип! Он и не ездил почти.

— Вот я и говорю: целый.

Гена отмахнулся, открыл дверцу и провёл пальцем по притвору. Под уплотнителем шли широкие полосы меди, и такие же тянулись по стойкам, по краю крыши и по низу стёкол.

— Лента по всему кузову, кольцом. Дверь прикрыл — контакт сомкнулся. А замыкается всё вот сюда.

Он откинул сиденье. Под ним, в кожухе, стояла серая ребристая коробка, на боку литое клеймо: «П» в зубчатом венце, а под ним пятизначный серийный номер.

Пять дней в архиве научили меня узнавать это клеймо.

— Это не моя работа, — сказал Гена, не дожидаясь вопроса. — Машина такой с шахты пришла. Тут их для всех местная мастерская переделывает, я внутрь не лезу.

— Гена, это же антимагический модуль. Серийный.

— Ну, мужики говорили, на бронеавтомобиле «Руссо-Балта» такие же стоят, только там их четыре.

«Руссо-Балт» — броневики для тех, кто ездит с охраной. Очередь на годы вперёд, цена как у дома с садом. А тот же серийный модуль сейчас стоял под сиденьем списанного шахтного грузовика, отданного за старый мотоцикл.

Нонсенс.

Я опустил сиденье на место. Ай… не сейчас. Этот узел с ходу не развяжешь. Но на заметку взял.

— За внешним кольцом многое есть, чему в столице быть не положено, — сказал наблюдавший за моей реакцией Морозов. — Привыкай.

Вернулись к верстаку, налили ещё по одной, да и рыбник стоял недоеденный. Морозов посмотрел на меня поверх очков.

— Ты чего завис?

А меня уже поглотили другие мысли.

За восемь лет службы мы с Петром исколесили часть колоний вдоль и поперёк. Если сложить все командировки, в разъездах наберётся год с лишним. Вокзалы, гостиницы, управы, допросные — и улицы, полные народу, через какие я проходил, не оглядываясь. А месяц назад я уже был в самом большом городе, что находился за внешним кольцом — Ухинске. Видеть замещённых я тогда не умел. Дар отличал одно «сосуществование», вид редкий, штучный. Замещённые были для меня обычными людьми: хоть в очереди на перроне, хоть за соседним столом в харчевне. Выходит, тогда я мог идти сквозь толпу таких же фиолетовых, какие были здесь, не догадываясь.

А сколько могло вот так пройти в двух шагах от меня за всё время службы — уже не сосчитать.

— Анатолий Георгиевич, почему попаданцев тут так много?

Старики переглянулись, и я едва уловил лёгкую улыбку.

— Потому что тут меньше государства, — Морозов отломил корку рыбника. — На большой земле за каждым присматривают. В «Точке» ещё живут по гатчинским правилам, а дальше с каждым кольцом правил меньше. Артель вписала человека в ведомость, выдала робу — и человек есть. Медиков положено проверять раз в год, а тут проверяют раз в пятилетку, наскоро, по списку, да и то не всегда.

Я тут же вспомнил, как отказал Пономаренко в просьбе съездить в «Ухинск» на допрос магов жизни по спискам.

И вот теперь сижу за внешним кольцом и понимаю истинный масштаб бедствия.

— А секта?

— А что секта? В неё попадают единицы. Простой работяга ей без надобности. Пушечного мяса у них и так хватает, да и наёмники дешевле и молчат за деньги. Секте нужен человек со знанием или маг с потенциалом. Туда из простых попадают только те, кому деваться некуда: очнулся в чужом теле, языка не знает, бумаг нет, вокруг чужой мир. Таких подбирают тёпленькими. А кто обжился, у кого есть своя голова на плечах, тот живёт и молчит.

— И прячется, — Гена смотрел в свой стакан. — Я сорок два года здесь ставни на ночь закрываю. По закону я вор: занял чужое. А что хозяин мой к тому часу остыл, закону не интересно. Плаха.

Спорить не с чем. Правила из устава почти дословно.

Морозов забрал у Гены стакан и заткнул бутыль.

— Всё, отбой. Заказчики к восьми будут, а финиковая до добра не доводит.

Поднялись с первыми лучами. По холодку выкатили пустынники во двор. Я взялся за третий и получил от Гены указание катить «нежно, как невесту».

Потом я ушёл в глубину ангара. С солнечного двора этот сумрак не просмотреть и в упор, а мне из него было видно всё. Я усилил слух и стал ждать.

Заказчики подкатили в восьмом часу на внедорожнике. Трое мужчин в серых куртках не по погоде, сапоги выше колена. Приисковые.

Скан я повёл сразу. Один из троих подсвечивался фиолетовым — тот, что держался позади и писал в блокнот.

— Иваныч, — сказал старший вместо приветствия, — ты в том году обещал, что фильтр до конца сезона отходит.

— Он бы и отходил, если б вы его хоть раз вытряхнули. Я осенью вскрывал тот, что вы мне по гарантии прислали, так там песок коркой застыл, что и отвёрткой не ковырнёшь.

— А ты сделай, чтоб не ковырять.

— А ты плати вдвое, сделаю самоочистной. Только его, чтоб ты знал, всё равно вытряхивать надо.

Дальше пошла приёмка. Завели все четыре машины, молодой гонял их по двору кругами, поднимая пыль до крыш, старший щупал подвеску, фильтры, крепёж багажников. Фиолетовый не отрывался от блокнота и всё записывал. Морозов сидел у ворот в тени и в торг не лез, но по лицу было видно, что вмешается, если понадобится.

— Ну, показывай, чего нового наставил.

— На месте покажу, на вашем песке, на подъёме. Тут двор утоптанный, тут любая поедет.

— Хитрый ты, Иваныч.

— Честный. Посмотришь на подъёме — сам цену прибавишь.

— Цену мы уже вроде назвали.

— Назвали. Но после подъёма накинете, — Моисеев улыбнулся.

— Ладно, грузимся, — старший махнул рукой. — Подгоняй машину.

Из-за ангаров выкатился грузовик с тентом и стал сдавать задом к воротам. На левой дверце белым стояло «УШ-8».

Вездеход был тот самый. Вчерашний, с причала.

Скан упёрся в кузов и оборвался, внутрь кабины было не заглянуть, хотя за рулём кто-то сидел и крутил баранку. Всё сходилось до последней мелочи.

Фиолетовый сунул блокнот за пазуху и полез в кузов принимать крепёж. Теперь он стоял к воротам лицом, и лицо это я тоже помнил: вчера он курил у пакгаузов, не спуская глаз с трапа. Второй слева из троих.

Выходит, караулившие на причале и заказчики Гены — одни и те же люди?

Они загрузились, ожидая стариков. Геннадий с Анатолием поспешили в ангар, чтобы поехать следом на старом грузовике.

Дойдя до меня, Морозов спросил вполголоса, не поворачивая головы:

— Ну что, углядел? Есть кто не из этого мира?

— Есть. Тот, что с блокнотом.

— Этот? — Гена скосил глаз на опустевший двор. — Первый раз его вижу. Заказчики каждый год с главным приёмщиком новых отправляют.

— Вчера он стоял на причале. Из тех троих, что ждали инквизитора. И грузовик этот тоже был вчера.

Геннадий застыл у приоткрытой двери вездехода, а Анатолий смотрел на меня с прищуром.

— Я передумал. Возьмёте с собой?