Из низкой рваной хмари шёл мелкий дождь. Зато палуба блестела вся, от носа до кормы, а в шпигатах ещё стояла вода. Значит, туча, на которую я указывал сапожнику, всё же пролилась, пока я говорил с Морозовым в каюте.

Кулагин стоял сухой у второго трюма под навесом надстройки и на мой взгляд ответил одним кивком. Мол, понял, признаю, обед за мной.

Я кивнул в ответ.

— Вон они, — Морозов подошёл к борту рядом со мной. — Смотри.

Караван замедлил ход, три кильватерные струи впереди сошлись в одну линию, а между двумя островами, больше походившими на торчащие из воды скалы, стояли две колонны с подсвеченными рунами. Между колоннами полтора кабельтова чистой воды. По обеим сторонам, растянувшись в две нити, качались буи: красные справа, белые слева, и от буёв к колоннам тянулись тросы. Слева стоял понтон с будкой, на нём виднелись двое, и один из них махал команде сторожевика флажком.

— Пограничная стража? — поинтересовался я.

— Ага, стража портала, — кивнул Морозов. — Стоят сменами, дежурят. Я бы ни за что на такую службу не пошёл.

— Почему? Тут же тихо.

— Оттого и не пошёл бы. Скучно. Два каравана в сутки: один в «Братск», второй оттуда.

— А одиночные суда не пускают?

— Дорого.

— Дорого?

— Пять сотен за одно открытие портала, три сотни за судно, — вставил Гена, стоявший рядом с нами. — Плюс с человека. Плюс с груза по тоннажу. Купцу выгоднее зафрахтовать судно и запихнуть в него людей, если груза нет, чем возить порожняк.

Сторожевой первым прошёл между колоннами и растворился в зеркале портала. Только что была корма, ходовой огонь и флаг, и вот ничего нет, вода сомкнулась. За ним, ровно через минуту, вошёл первый грузовой корабль, потом второй. На нашей палубе никто не сдвинулся с места. Артельщики по-прежнему резались в карты под навесом, кто-то дремал прямо на грузе, не бросив даже взгляда на исчезающие суда. Обыденно.

Кулагин тоже не шевелился. Стоял под навесом, придерживая саквояж, и смотрел на воду впереди «Печоры».

— Пошли, — сказал Морозов.

«Печора» вошла в зеркало между колоннами. По палубе от носа к корме прошла знакомая бледная фиолетовая дымка, по коже побежали мурашки, покалывание сосредоточилось в кончиках пальцев и исчезло.

И сразу — другой воздух.

Небо высокое и белее того, что было в «Новогородске», солнце злое и стоит выше, чем положено в этот час. Ветер сухой. Дождя как не бывало: палуба высохла на глазах, и от досок повалил пар.

Да и вода за бортом сменилась, разом.

Другая. Зелёная, густая, с желтизной, будто в неё веками сносило глину с материка, и она так и не осела. Под Балтийском море серое с синью, в «Покровске», говорят, почти чернильное, а тут вот такое. Я однажды видел, как в море входит большая река: две воды идут бок о бок и не смешиваются, и граница между ними держится десятки километров, будто проведённая по линейке. Здесь то же самое сделали порталом. Полтора кабельтова между двух камней, а на другой стороне совершенно другой океан.

Я снял куртку, оставшись в одной рубашке. Кулагин стоял в жилете, Гена расстегнул воротник и сказал в пространство:

— Ну вот и приехали.

Караван сменил курс на восток, перестраиваясь в более близкое походное построение. Впереди ещё четыре часа ходу.

Тревогу дали через пять минут, я даже спуститься в каюту не успел.

С головного коротко взвыла сирена, два раза, и на этом всё. Никто никуда не побежал. Лишь кок высунулся из камбуза, поглядел на воду, сплюнул и ушёл обратно к своим котлам. Двое матросов, мывших палубу, отложили швабры и пошли за баграми.

— Жабьё, — сказал боцман, проходя мимо. — Держитесь надстройки, сударь. И глаза берегите: они слизью бьют, а слизь едкая.

Прямо по курсу вода вскипела широкой полосой метров на триста, будто с неба по морю сыпанули горохом. И полоса пошла к нам.

Первых я разглядел уже под бортом. Размером с крупную кошку, тело раздутое и склизкое, пасть во всю морду, задние лапы длинные и мощные, передние подобраны крючьями, а сзади хлыстом ходит хвост. Такая прыгнет метров на десять вверх, уцепится крючьями за что попало и лезет через планширь, помогая себе хвостом.

На головном сторожевике заработал воздушный маг, прикрывая весь караван куполом. Оглянулся и заметил, что на прикрывающем корабле началось то же самое, только с опозданием. Купол накрывал корабли не разом, а волной, от носа к хвосту, как накрывают стол скатертью.

Двенадцать секунд. Может, пятнадцать. И нас тоже накрыло.

Но тварям времени хватило.

Через борт перевалило несколько десятков до того, как купол сомкнулся над нами.

Морозов уже стоял у надстройки с карабином. И когда только успел его достать?

— Команда, к борту, баграми! — голос капитана разнёсся по палубе.

— Груз! Прикрывайте груз! — крикнул Гена нам.

— Левая половина ваша. Воронов, с носа. Я отсюда, — ответил Морозов.

Первая перевалилась через фальшборт в четырёх шагах от меня и пошла прыжками. Разрывным, в корпус. Её развернуло и смахнуло обратно за борт.

Вторая — ниже и правее, по настилу.

Три.

Четыре.

Пятая успела плюнуть. Слизь легла на доски в ладони от сапога и зашипела, выедая дерево, запахло горелой тряпкой. Эту я снял уже с колена.

Шестой патрон я оставил в барабане. Стрелять по жабьему из шестизарядного — всё равно что вычёрпывать воду из лодки ложкой, а в каюте под койкой лежал дробовик, взятый как раз на такой случай, и толку от него там было столько же, сколько от моего плаща, лежавшего в сумке.

А слева, под навесом, работал сапожник Кулагин.

Он почти не двигался. Стоял, развернув плечи, и смотрел в точку над бортом, откуда лезли морские монстры. И они обмякали. Тварь на подъёме вдруг разжимала крючья, теряла хватку и мешком заваливалась на настил, живая, но пустая, и лежала, без толку разевая пасть.

Одна. Три. Шесть.

Он вырубал их целыми группами, словно гасил лампы в длинном коридоре. Матросы шли следом с баграми и добивали лежачих, и при каждом ударе Кулагин чуть морщился, отводя взгляд.

Я заглянул в его источник и не поверил. Десяток тварей одним ударом, а источник почти не просел. А ещё заметил, как до него доплюнула одна из тварей, обдав сапоги кислотой, но им ничего, как будто это была обыкновенная вода.

Морозов стрелял. Не быстро. Между выстрелами он успевал оглядеться и выцелить именно тех тварей, до каких никто не доставал.

К источнику он не обращался, рассчитывал только на стволы. И, судя по лицу, был рад этой небольшой заварушке.

Гена работал разводным ключом и всё время орал. Одна тварь села на брезент пустынника и вцепилась в чехол, и Моисеев гнал её по палубе, поминая всю её родню до седьмого колена.

Вторая зашла ему в спину, снизу. Я снял её на подлёте шестым выстрелом и тут же перезарядился.

— Спасибо, — сказал Гена, не оборачиваясь. — Чехол, гад, прожёг.

Ещё минут пять — и на палубу больше никто не лез. Вся работа шла теперь снаружи купола.

Жабы облепили воздушную защиту сплошной коркой, так, что внутри купола потемнело, и по этой корке с обоих сторожевиков ударили огнём. Широкой огненной волной, как поливают дорогу из гидранта. Тварей сносило пластами. Следом пошли водники: тугие струи били по куполу снизу вверх и смывали остатки в море.

Через минуту стало светло.

Ещё через минуту с головного судна одним гудком дали отбой и убрали купол.

На палубе «Печоры» осталось лежать штук сорок тушек. Матросы распотрошили их, вытаскивая малые макры у основания шеи, а после сгребли баграми к шпигатам и спихнули за борт.

Легко раненных оказалось двое. Матросу прокусили икру, одному из артельщиков слизью обожгло ладонь.

Кулагин занялся обоими, не спрашивая разрешения. Работал он долго и, на мой взгляд, некрасиво: такую рану я бы заживил за минуту и без следа, а он провозился четверть часа. После работу сапожника подправил Морозов, тоже молча.

Вывод можно было сделать один: Кулагин не врал. Дар у него на зверя, а на человека, считай, что совсем нет.

Кок вынес на палубу поднос с чаем, потому что после такого положено, а Гена приволок корзину Клавдии Петровны и отрезал по куску всем, кто подошёл за чаем.

— И часто у вас так? — спросил я боцмана.

— Как повезёт. Летом через рейс, зимой реже, — он подул на кружку. — Дело житейское.

— Дело житейское, — буркнул Гена. — А мне чехол новый прожгли, полтора рубля стоит.

— Ты всё про чехол, — Морозов протёр карабин ветошью и повесил его за спину. — Лучше скажи спасибо, что ничего крупнее тут не попадается.

— Так мелко ведь.

— Мелко, — подтвердил старик, вытирая руки. — Тридцать метров, а на подходах к материку и десяти нет. Дно ровное, как стол. Ни ям, ни впадин, ни каньонов.

— И что с того?

— А то, что большой твари негде жить, — сказал Морозов. — В соседних мирах в водном секторе водится такое, что этот караван проглотит и не поперхнётся. Усач с яхту величиной, морской чёрт, циания. Только им всем нужна глубина. А здесь глубины нет. Здесь самый опасный зверь на воде — жабьё всякое, да мальки покрупнее.

— Но колонию всё же потеряли когда-то, — я поправил кобуру на поясе.

— Потеряли. Семьдесят лет назад, — Морозов отпил. — И крупное тогда лезло тоже. По берегу такое ходило, что дома сносило, слегка задев. Только оно тут не выжило. Год продержалось и подохло: жрать нечего, глубины нет. Крупная тварь — как большой корабль: ей вода под килем нужна.

— А отбивали как?

— Кровью, — сказал Морозов. — Не думай, что даром. Три года кампании, на кладбище за портом сам посмотришь: там одних плит на сотни имён, а сколько ушло в море и в песок — того никто не считал. Но упёрлось всё в то, что тварь тут не растёт и не держится. Выбили, и заново тварей не набралось. Прошли берег, осели, поставили форты, и через пять лет уже верфь работала.

— В кабаках старики рассказывали, — вставил Гена, — что первая партия высаживалась и не верила. Готовились зубами выгрызать, а вышло, что выгрызать и не надо.

— А «Новоархангельск» отбивать не стали.

— Не стали, — Морозов пожал плечами. — Там суша, там гряды, там пещеры. Там есть, где сидеть и плодиться, и выбивать монстров пришлось бы не три года, а вечно. Империя героев не ищет, она считает. За порт, верфи и три прииска она заплатила и не поморщилась. А за камни платить не стала.

Я держал кружку и тоже считал.

Колонию с портом и приисками вернули, положив сотни, потому что за неё платили один раз. А родовое гнездо тех, без кого у империи не было бы ни брони, ни припаса, ни половины того, чем она держит внешнее кольцо, семьдесят лет стоит в развалинах, и туда не пошёл никто.

Я поставил кружку и не сказал ничего.

Три часа честно проспал в каюте. Когда вышел, полоса на горизонте уже превратилась в берег с едва различимыми домами.

— Братск, — сказал Морозов, кивнув вперёд.

— Большой городок?

— Около восьми тысяч человек, но большинство из них военные, — сказал Морозов.

— Потому что фронтир, — добавил Моисеев.

Берег приближался. Бухта, вход прикрыт молом с башней. За ним дюжина причалов, половина занята военными бортами. Три портовых крана на рельсах, потом склады, дальше город, невысокий, белёный, в два этажа, и сразу за ним, без перехода, до самого горизонта песок. И простор такой, что глазам больно. Морозов не соврал.

Сторожевик, что шёл первым в колонне, быстро пришвартовался, и по его сходням тут же начали спускаться пассажиры.

До нашего пирса оставалось ещё метров двести, когда я прошёлся по нему сканом, широко, лишь по верхам, как считают ступени. Грузчики, конторские, солдаты на пристани, десяток грузовиков. Народу около пятидесяти человек на ближайшей пристани.

И тут один за другим начали подсвечиваться фиолетовые контуры.

Один у крайнего склада, он стоял с бумагой в руке, вроде как готовился принимать груз.

Второй у швартовочного кнехта, чтобы принять концы на пирсе.

Третий и четвертый курят у вездехода с брезентовым верхом.

Пятый — крановщик.

Шестой — солдат у военного склада, с винтовкой на плече.

Седьмой и восьмой — грузчики, катят бочку, ругаются, смеются.

Я остолбенел, не веря своим глазам.

А вот ещё и девятый у ящиков.

В Балтийске за сутки попались только двое стариков, а тут…

За восемь лет службы, за все дела, за все города и кольца, я видел таких меньше, чем сейчас на причале за одну минуту.

Девять на пять десятков. Каждый пятый.

Да что тут вообще происходит?

Шестеро из них были заняты своими делами, работали. Крановщик забирался на кран, солдат следил за порядком и охранял склад, грузчики катили бочку и ржали, ещё двое были заняты подготовкой к швартовке.

А вот оставшиеся не работали, они внимательно смотрели на приближающееся судно, словно пытались разглядеть кого-то. Это были двое у вездехода и третий у склада.

Сфокусировал внимание на ближайшем и тут же понял, что они караулят каждое судно в поисках человека в чёрном плаще на мотоцикле.

Ждали меня?

Проверил второго, в голове тоже ожидание.

Оглянулся.

— Анатолий Георгиевич, — негромко сказал я. — На причале трое ждут инквизитора на мотоцикле.

— Тебя?

— Походу, но мне не хочется светиться тут раньше времени.

— И что ты предлагаешь?

— Чтоб вы изобразили инквизитора на мотоцикле.

Морозов посмотрел на свой чопер, потом на мои седельные сумки, в одной из которых лежал чёрный плащ.

— Плащ там?

Я кивнул.

— Дай сюда.

Он надел плащ поверх куртки, одёрнул его.

— Заведу тут, на палубе, погреюсь, — сказал он, не глядя на меня. — Спущусь по трапу своим ходом, покрасуюсь. Пусть смотрят все. А ты сумки пока закрепи на байк.

— Куда?

— Кидай на мои сверху, только ремнями стяни, чтоб я не потерял. Если с ними по трапу пойдёшь, тебя по ним сразу срисуют. А со мной они поедут открыто, и никто не посмотрит, потому что смотреть будут на плащ. И чехол с дробовиком тоже крепи.

Я приторочил их на байк, смотрелось так, словно человек решил прихватить с собой абсолютно все вещи.

— Где встречаемся?

— На юге города, грузовые ангары, там найдёшь нас, — кивнул Морозов. — Ты ведь не потеряешься?

— Не потеряюсь.

— Вот и славно, — старик усмехнулся, и на секунду мне показалось, что ему лет на двадцать меньше.

Гена выглянул из-за пустынника, увидел друга в чёрном орденском плаще, открыл было рот и закрыл.

— Кэп, ты чего?

— Мёрзну, — ответил Морозов.

Мотоцикл завёлся с первого раза, и рёв разнёсся по всей палубе, так что артельщики обернулись все разом. Анатолий дал газу, ещё раз, выехал на середину, к трапу, и, когда трап лёг на пирс, поехал вниз первым, в чёрном.

На это зрелище смотрел весь причал. Чего уж говорить о тех троих, что внимательно наблюдали за судном.

Тот, что у склада, опустил бумагу и сделал полшага вперёд. Его мысли читались легко, как текст на листе: «Мотоцикл не тот, но плащ орденский».

Тот, что у вездехода, поднял голову: «Старик же. Балтийский. Каждый год ходит. А плащ откуда, он же в отставке?»

Третий встал на подножку вездехода, бросил папиросу и полез в кабину, к радиостанции, и в голове была только одна мысль: «доложить».

Вот и славно. Пусть докладывают, сверяют и спорят. На это уйдёт полчаса, а мне и десяти минут хватит, чтобы быстро улизнуть отсюда.

Я дождался, когда грузчики Гены пойдут по трапу с ящиками запчастей, подхватил два верхних, взвалил на плечо и пошёл за ними, третьим в цепочке, среди своих.

Приезжий работяга с ящиками. Сегодня по трапам пришедших судов ещё сотня таких же сойдёт. Никто из троих на меня не посмотрел.

Зато я, пока шёл, слышал их всех сразу, как слышишь разговор в соседней комнате при открытой двери. У склада: «не сходит больше никто, значит, он». У вездехода: «нет, это не он. Значит, на вокзале ошиблись, и это был не он». И третий: «старик это, видать, решил молодость вспомнить».

Я поставил ящики у грузовика и, выждав подходящий момент, поспешил к проходу между складами. Но там остановился и ещё раз посмотрел на судно и людей, ходивших по пристани. Шестеро подсвеченных фиолетовых по-прежнему работали, не озираясь на тех троих.

Чем дальше, тем страннее.

Нашёл подсвеченные контуры своих новых знакомых, Морозова и Моисеева. А потом заметил, как на причал сошёл сапожник. Кулагин поставил саквояж на землю и огляделся.

Потом махнул двоим у вездехода и пошёл прямо к ним. Тот, что стоял на подножке, замахал Кулагину, а когда он подошёл, открыл дверцу. В кабине сидели ещё двое. И их контуры тут же подсветились фиолетовым.

Кулагин закинул саквояж на заднее сиденье, что-то сказал, и один из кабины засмеялся и хлопнул его по плечу.

Кулагин сел. Водитель у подножки крикнул что-то фиолетовому у склада, и тот исчез в тёмном проёме.

А я бросил щуп на Кулагина. По самой поверхности, легко, зная, что маг жизни пятого уровня может почувствовать давление.

Ничего.

Двенадцать клеток для ящеров. Цена, которую запросят артельщики. Жара, от которой к вечеру разболится голова. Жена в «Точке» и двое сыновей. Всё то же самое, ровно, гладко, без единого шва, что и три часа назад на палубе.

Ни единой мысли о тех, к кому он только что сел в машину.

Так не бывает у человека, который пришёл доложить.

Двери машины закрылись, и тут же исчезли фиолетовые контуры. Кабина была экранирована от моей магии.