Громко проскрежетал по полу отодвинутый стол, так, что все в кабаке застыли. Поднялся усатый.

— Сударь, — сказал он негромко, но этого хватило, чтобы мужчину услышали все. — Возьмите свои слова назад.

Только теперь я разглядел компанию за его спиной. Вся третья секция в сборе: дама, землевик и молодой водник в кресле на колёсах. Ноги укрыты пледом, и он кончался раньше, чем положено. Злее всех глядел водник: вода в кружках стояла винтом, не касаясь краёв, и по этому винту читалось, что усатый поднялся очень вовремя.

— А ты кто такой?

— Полымов.

Одна фамилия. Ни титула, ни рода занятий — видимо, за него всё это обычно договаривали другие.

— Огненный сектор, — так же тихо сказал Морозов. — Старая кровь, из первых родов, осевших в колониях.

Гуркин смотрел на усатого секунды три. Потом сгрёб свою кружку, буркнул, что говорил не про то и обидеть никого не желал, и пошёл к стойке, уводя своих. По дороге он ещё сказал что-то про нынешнюю молодёжь, но уже в спины своим.

А от стола пассажиров третьей секции вперёд выкатилось кресло, и при этом движении вода, повисшая на потолке, спала и превратившись в снежинки, охладившие воздух в кабаке.

— И ещё, судари! — голос у водника оказался звонче, чем в вагоне. — Этим господам всё, что съедят и выпьют, — за мой счёт. Я им жизнью обязан и говорю это на весь зал.

Он поднял кружку.

— Третья секция, господа.

За столом медиков опустились двое, потом ещё пятеро, потом все. Ванька остался стоять с открытым ртом. Половина зала не поняла ничего, и никого за тем столом это, судя по всему, не смущало.

— Рыбаков, — сказал мне Гена в самое ухо. — Его род когда-то полпорта под парусами держал. Дед его тут каждую сваю знал.

Я вспомнил плед. Ноги растят только на большой земле: год работы и цена в хорошее имение. Этому — по карману, и, судя по голосу, он это тоже уже посчитал.

Мы с усатым встретились глазами через зал и ограничились кивками.

Утром я записал эту компанию в баловней, приехавших пострелять за деньги. Мда… А ведь приятно вот так ошибаться.

— Три десятка глоток, — Моисеев проводил взглядом полового, побежавшего к бочкам. — И ведь не разорится.

— Чисто сработано, — Морозов вернул очки на лоб. — Один встал, другой заплатил, и ни одного лишнего слова. Порода.

Анатолий подождал, пока в пивной снова станет громко, и повернулся ко мне.

— Ну, а теперь спрашивай главное. Ты ведь весь вечер этот вопрос в себе держал.

Главное у меня оказалось не тем, чего ждал Морозов.

— Откуда вы знали, что я вижу вас?

Морозов усмехнулся, коротко и одобрительно, будто я угадал масть.

— Пётр Христофорович. Про справки его — молчок, я тебе говорил. А вот про тебя он обмолвился сам. Есть, говорит, теперь в ордене человек, что вашего брата берёт глазами, без всякого чтения и сканирования. Я, признаться, не поверил: сорок лет нас не видел никто, с чего бы начинать, — он отпил. — А сегодня ты на нас так со входа смотрел, что я понял: ты тот самый. Ну и мальчишка доложил про инквизитора с бронепоезда. Инквизитор в Балтийске — гость редкий. А тут этот гость ещё и стажёр моего давнего приятеля. Вот я и сложил.

Христофорович. Работает, докладывает через раз, а рассказывает, выходит, через два.

— И знаешь, — добавил Морозов, — я рад, что ты есть. И рад, что мы теперь знакомы. А ещё рад за орден, ведь теперь ты можешь приносить ещё больше пользы империи.

— Почему?

— Потому что приходят разные.

— Мы-то смирные, — вставил Гена.

— Мы — да. Но бывают другие, кто пожил здесь подольше — наслушался. Ради таких твой орден и держат, — Морозов повертел кружку. — Хотя, по чести, орден не нас сторожит. Он магов жизни сторожит, и правильно делает. Земля дом не сломает, огонь армию за собой не поведёт. А маг жизни может увести и зверя, и человека. Запрещено, конечно, но ведь возможно.

— Давешний горлопан удивился бы, — сказал Гена. — «От лекаря польза — покойника обмыть».

— Пусть. Чем меньше про эту кухню понимают, тем всем спокойнее.

— А сколько вас?

— Не знаю. Но много. Я как минимум больше сотни знаю, что спокойно живут.

— А как ты их находил? Магией?

— Магией — никак, — Морозов покачал головой. — Сосуществование ещё видно, если знать, куда глядеть: двое в одном теле фонят. А замещение снаружи не видно вовсе. Внутрь заходить надо, в само сознание, а туда без допуска не ходят, да и уровень мой не для таких прогулок. Оставался быт, — Анатолий посмотрел на меня поверх кружки. — Скажи-ка мне: шёл косой через мосток…

— Обронил в воду кузовок, — сказал я. — А назад пошёл, так и мостка не…

И осёкся.

— Не трудись, — Морозов вернулся к рыбе. — Здешний заканчивает раньше, чем поймёт, что говорят. Ему эту присказку с младенчества в голову вложили. Наш же смотрит вежливо и ждёт, чем кончится. Всего-то.

Я поставил кружку. Меня только что проверили, при мне же, и я сдал экзамен, не заметив ни вопроса, ни ответа.

— И часто вы так?

— Всю жизнь. Присказка, погудка, дразнилка, счёт до десяти, песня, что в этом мире орут на любой свадьбе. Штук двадцать таких у меня в голове. Старик бормочет — кто его слушает? А человек либо доканчивает, либо нет.

— Он ко мне в мастерскую третий раз пришёл, всё про магнето спрашивал, — вставил Моисеев. — Я уж думал, обворовать хочет.

— Я и спрашивал про магнето.

— Ты так спрашивал, что я гайки пересчитать не мог, постоянно сбивался.

Восемь лет я в ордене. До того как открылось особое зрение, я бы не смог отличить Морозова от соседей по кабаку. А старик отсеивает чужого дразнилкой и паузой в полвздоха. Вот, оказывается, как можно.

— Секта вас звала?

Моисеев перестал жевать. Морозов кивнул, будто вопрос стоял в его списке следующим.

— Меня — трижды. Гену — единожды, и, слава богу, вполсилы.

— Почему не пошли?

— А зачем? — Морозов закинул в рот рыбку целиком и быстро прожевал. — Я к тому времени не первый год читал их дела. Они ведь и правда спасают многих, тут не поспоришь. Возьмут потерянного, обогреют, накормят, объяснят, куда он попал. А потом уже человек оказывается в подчинении.

— Может, не такая уж и большая цена за адаптацию?

— Задаром там никого не держат. А под чужой смертью подписываться — ну уж нет, — бывший инквизитор пожал плечами. — Я посчитал, что в ордене мне спокойнее, да и голову под плахой не держу. А у них я бы с первого дня в долгу оказался. Второе дороже.

— А я просто испугался, — сказал Моисеев. — Пришли двое, обходительные, и один говорит: у вас, Геннадий Иванович, мастерская хорошая. Ласково так. Я после разговора неделю ставни на ночь закрывал. Ответил, что я по железу, а в остальном человек тёмный и не общительный. Отстали.

— Отстали, потому что я через месяц перебрался к тебе, — сказал Морозов.

— Ну и это тоже.

Половой принёс ещё две кружки, третью я накрыл ладонью. Гена вытащил часы, поглядел и убрал.

— Половина десятого, — сообщил он в потолок. — Ну и что?..

— Что вы про них знаете, чего нет в делах? — спросил я.

Морозов долго молчал, катая по столу солонку.

— Я ведь после ордена не сразу сюда, — сказал он наконец. — Пятнадцать лет отслужил по колониям. Пропажи людей, целыми артелями, без следов и без выкупа. Такие дела висят годами, их никто не любит. А я любил. Подшивал всё, до чего дотягивался: перевалки, лежбища, вербовщики, брошенные дома. Двадцать эпизодов. А потом взял карту и разложил их, и не просто по колониям.

Анатолий поставил солонку на середину стола.

— По храмам древних. Двенадцать из двадцати легли на расстоянии менее ста километров от мест преступлений. Восемь оставшихся оказались в тех мирах, где вообще не знали о существовании храмов. Думаю, секта не вьёт сети вокруг городов и денег. Она вьёт их вокруг этих старых развалин. Зачем — не знаю до сих пор. Знаю, что ради этого они лезут туда, где ни жилья, ни выгоды, ни людей.

— Рапорт писали?

— Написал. Вернули с пометкой: «храмы — предмет археологии, а не оперативной работы». А через неделю у меня в комнате переложили бумаги. Аккуратно, стопка к стопке. Чтобы я заметил.

— И второй рапорт вы писать не стали.

— Не стал, — тихо сказал Морозов. — Струсил. Слово поганое, но другого нет. Я давно жил в этом теле и хотел носить его до самой старости.

Гена смотрел в стол. Похоже, и это он слышал не в первый раз.

— Карту храмов я нашёл у знатока древности, так же у него брал выписки по странностям в колониях. Не орденский, частник, с Сахалина. Записи у него оказались лучше моих наблюдений, человек этим явно занимался всю жизнь. Он говорил, что храмы это не просто постройки, а что-то большее, и у каждого своя суть, которую ещё надо понять. Вот он меня и сподвиг копать глубже, чем хотелось, по совести. Как же его… Юрий…

— Воронов, — сказал я.

— Воронов, — согласился Морозов и только потом поднял на меня взгляд. Очки съехали со лба на переносицу, будто сами. — Твой отец.

— Мой отец.

— Вот оно как складывается, — Анатолий снял очки и положил на стол. — Переписка у нас шла года два. В последнем письме он звал приехать, обещал показать мне какую-то расшифровку записей, которая, по его словам, перевернёт всё понимание магии. Писал, что в доме у него живёт человек, один на всю империю, умеющий расшифровывать налету письмена древних. Я собирался. А лет тринадцать назад пришло разом два известия: моё дело закрыли наверху, а на Сахалине сгорело имение с архивом и со всеми, кто носил фамилию Воронов. Мне намекнули про возраст, я сдал бумаги и вышел. Здесь, на краю империи, спокойнее: власти меньше, море ближе.

Ушинский.

Он учил нас всех: меня, братьев, сестру. Науки, счёт, история — общий курс, как в любой приличной гимназии. Только в гимназии не преподаёт лучший в империи знаток мёртвых письмён. Тринадцать лет я считал его наследством, вроде дома и долгов. А он жил у нас, потому что работал с отцом над древними загадками.

Ушинский пропал первым. Отец поднял на ноги полицию и жандармов, слал телеграммы в столицу, за месяц поднял вверх дном весь Сахалин. А потом мою семью убили, и имение сгорело со всеми, кто носил фамилию Воронов. Кроме меня.

Месяц. Всё уложилось в месяц.

— Ты бледный, — заметил Моисеев.

— Пиво крепкое.

— Пиво тут вода водой, — сказал Гена, но настаивать не стал.

Морозов протёр очки и надел их на лоб.

— Один вопрос я тебе всё же задам. Про дар твой наставник Пётр сказал, а вот откуда он у тебя, не сообщил. Такого зрения в ордене нет и не бывало. Откуда?

— Само.

Он подождал. Я не добавил ничего.

— Ну, само так само.

Продолжать по делу не стали. Разговор ушёл сам, как уходит вода в песок: Гена вспомнил, что утром под погрузку идут четыре машины и ящики запчастей, а он всё ещё сидит. А там, слово за слово, и они поняли, что нам по пути.

— Ты, к слову, в «Братск» как добираться собрался? — спросил Моисеев.

— Послезавтрашним пассажирским. На завтра мест не было.

— Так, — он поставил кружку. — Кэп, ты слышал? Он послезавтрашним собрался.

— Слышал.

— Не стоит послезавтрашним, — Гена повернулся ко мне. — У нас на «Печоре» палубный груз и две каюты. Фрахтователь я: кого впишу, тот и едет. Впишу тебя на завтра. Ты остановился-то где?

— Пока нигде.

— Во! И не траться на гостиницу. Посидим ещё, а к полшестому прямо на причал. В каюте отоспишься, до «Братска» часов восемь идти.

Вот так. Не просил, а в итоге окажусь на месте раньше, чем планировал.

— Уговор, — я пожал протянутую через стол руку и снова пожалел свои пальцы.

— А вы зачем идёте? — спросил я бывшего инквизитора.

— За компанию. Он машины везёт, я себя, — Морозов пожал плечами. — Ну и нравится мне там. Дороги пустые, простор такой, что глазам больно. И по тварям пострелять можно. Где ещё старику дадут?

— Мотоцикл берёте?

— Всегда беру.

Из пивной мы ушли в пятом часу, когда половой уже составлял лавки на столы, и в гостиницу я так и не попал.

К пятому причалу пришли вместе с рассветом. «Печора» стояла у стенки, чёрная, с ржавыми потёками у клюзов, кран над ней уже шевелился. Грузчики явились все четверо, на самоходной платформе, что меня подвозила до мастерской Моисеева, на ней были сложены ящики с запчастями, инструмент и мотоциклы.

Первыми у крана стояли мы. Потом подкатили две подводы с тюками, при них конторский в чистом сюртуке, и конторский этот, оглядев причал, направился прямиком к крановщику.

— Груз торгового дома Севрюгиных пойдёт первым. Распоряжение конторы.

— Это с каких пирогов? — Гена побагровел. — Мы с пяти утра тут!

— С таких, что вам, сударь, всё равно ждать погрузки, а у меня дела горят.

— У него дела! Так приходил бы раньше и занимал очередь.

Крановщик сверху разглядывал обоих с полным равнодушием, ему платили за подъём, а не за очередь.

Я подошёл и встал рядом.

— Груз пойдёт в порядке прихода, — сказал я конторскому. — Эти люди пришли первыми.

— А вы кто таков будете?

— А это, во-вторых, мой багаж.

Я достал из бумажника литеру. Плотный лист, гербовая печать, две подписи, и всё содержание — в одной строке про содействие и беспрепятственный провоз. Конторский прочитал, посмотрел на меня, потом наконец обратил внимание на инквизиторский плащ, что лежал на ящиках, сглотнул. Сложил лист и вернул его мне двумя руками.

— Прошу простить. Порядок прихода так порядок прихода.

— Мне-то что, — сказал сверху крановщик. — Чей крюк первый, того и грузим. Давай майна.

Первый пустынник поплыл над бортом, и Моисеев провожал его взглядом до самой палубы.

— Восемнадцать лет вожу, — сообщил он, не обращаясь ни к кому. — Восемнадцать лет за всеми в хвосте стою. Первый раз в жизни гружусь как человек, первым.

Мотоцикл Морозова подняли после пустыников, в петлях, и опустили на палубу у надстройки. Хозяин сам обвязал его и сам проверил каждый крепёж, пропустив под раму ещё один конец, поверх матросского.

— Не доверяете?

— Доверяю. Но вязать буду сам.

Клавдия Петровна пришла к семи, когда стрела брала последние ящики. Невысокая, круглая, в платке, с корзиной под полотенцем, а рядом девочка лет десяти тащила вторую корзину обеими руками.

— О, — Гена стянул картуз, — с внучкой пришла.

И пошёл навстречу, на ходу перекрестившись.

— Клаша, мы вчера… это… недолго сидели. Человек приезжий, неудобно же…

Клавдия Петровна поставила корзину на кнехт и откинула полотенце. Пироги сытные и сладкие в дорогу, ещё тёплые, судя по тому, как от них пошёл дух на весь причал.

— В дороге ешь, — сказала она. — И не всухомятку, запивай квасом и молоком, я положила.

— Так я и говорю, мы же по делу…

— Анатолий Георгиевич, второй пирог ваш, вы любите с яблоками, — затем женщина повернулась ко мне и оглядела с ног до головы, как оглядывают недокормленного. — И вам положила, вы же из ордена?

— Спасибо, — я кивнул.

— Худой вы какой-то, жена что ли не кормит.

— Клаша, ну я же объясняю…

— Я слышу, Гена, — сказала она, накрывая корзину полотенцем.

Морозов наблюдал за этим с трапа с большим удовольствием. Потом Клавдия Петровна с внучкой пошли с причала, Гена понёс корзину к сходням, всё ещё что-то объясняя ей вслед, а Морозов остался стоять и смотрел долго, дольше, чем было видно Клавдию и внучку. Семьёй он в этом мире так и не обзавёлся. Спрашивать, почему, я не стал.

На соседнем причале грузился военный транспорт, серый, с высокими бортами, и по его сходням поднималась знакомая колонна в тужурках с зелёными кантами. Полунин шёл последним, заложив руки за спину, на середине трапа остановился, поглядел на нашу палубу и приподнял ладонь. Я поднял руку в ответ. Ванька, разглядев меня с верхней палубы, замахал обеими и получил подзатыльник от старшекурсника.

В восемь караван снялся.

Первым пошёл сторожевик, за ним три грузовых, «Печора» третья, замыкающим ещё один сторожевик. Краны отошли назад, стена с башнями поползла влево, открылся выход из бухты. За молом вода сменила цвет с грязно-зелёного на чёрный, судно повело на волне, и берег начал уходить.

Я стоял у борта и, пока стена не скрылась, по привычке считал.

На палубе, кроме команды, было восемнадцать человек, и все при деле: артельщики с приисков, приказчики, сопровождающие при грузах. Я снимал их одного за другим, лениво, вполсилы, как считают ступени на знакомой лестнице.

Тринадцатый совпал.

Ровный, гладкий, ничем не примечательный рисунок ауры, но он уже лежал у меня в памяти со вчерашнего дня, снятый на платформе под каменным сводом, вместе с полутора сотнями других.

Человек стоял у второго трюма, спиной ко мне, и смотрел на уходящий берег.

Он ехал со мной от самого «Новоархангельска».