«Урал» ехал к складам на окраине старого города.

Сухой жаркий воздух с горчинкой эвкалипта оседал на языке. Я читал город на ходу, как читают чужую мастерскую: хозяина нет, а где что лежит, ясно с порога. Все мастерские в основе одинаковы, и старые колониальные города тоже. Их ставили не там, где людям сподручнее — ближе к воде, около важных ресурсов, — а там, где легче держать оборону стационарного портала. Воду и припасы всегда подвезут из предыдущего круга по налаженному тракту, а вот монстрам пробиться и закрепиться уже будет сложно. Портал важнее реки. От того столицы одноимённых колоний на одно лицо: разные миры, разный камень, но скелет одинаковый.

В чужой мастерской инструмент лежит не на том же месте, но в похожем, рука сама тянется куда надо. Так и я свернул к старым складам и нашёл их там, где они стояли в любой колонии до появления рельсов: у тракта, у старых ворот. Всё тут заточено под одно: чтобы груз прибыл, был перегружен и ушёл дальше, к следующим кольцам. Жилое лепилось по краям, между складами и депо, словно его пустили сюда из милости. Вывески на конторах вдоль тракта всё больше транспортные: фрахт, экспедиция, страхование грузов. Город не жил сам по себе, он обслуживал дорогу.

С приходом железной дороги склады съехали ближе к станциям, а старые, у трактов, чаще шли под снос: где под жильё, где под завод. Город с тех пор раздался вширь, но место я угадал.

За поворотом показались склады: приземистые каменные постройки за общей оградой и одно здание поодаль, повыше, с конторской вывеской. Я заглушил мотор у ворот, слез, прошёлся взглядом.

Кладка старая, камень тёсаный, грубый, с тех времён, когда строили надолго. Ворота широченные, в две створки, в такие и сейчас въедет гружёный фургон, не складывая зеркал. Я прикинул: подобные склады в колониях строили под старые гужевые тракты.

А «Серов» тем и держался, что рельсы здесь кончались. За порталом лежала «Михайловка» — нестабильный мир с вечными землетрясениями и разломами грунтов, да и колонии за ним были бедные. Тянуть туда дорогу никто не стал. Груз дальше «Серова» полз по старинке, трактом через портал, а значит, лежал и ждал оказии. Так старые склады здесь и коротали свой век.

У одного из складов стоял микроавтобус с номерами инквизиции, рядом две полицейские машины, что прислали местные власти для поддержки. Я направился туда. У входа хотели остановить, но стоило только достать из багажного кофра чёрный инквизиторский плащ, как тут же пропустили.

Внутри пахло пылью, мешковиной. Высокие стеллажи в три яруса, проходы под погрузчик, под потолком крюки и тали. Я прошёл вдоль рядов, и ноги сами повели туда, где интереснее.

Пыль рассказывала всё.

По полу читалось, что и когда двигали. Свежие борозды от паллет у разгрузочных ворот. Дальше, в глубине, паллеты слежались так, что под ними образовался сантиметровый слой пыли. Я провёл пальцем по верхней доске крайнего стеллажа — чисто только с краю, у прохода, а вглубь уходила ровная нетронутая корка. И по крашеной стене тянулась такая же полоса, в ладонь шириной, там, где стеллаж стоял десятилетиями, не сдвигаясь. Кто-то держал тут имущество долго, прочно, по-хозяйски. Не год и не два, десятки лет.

Секта.

Вслух про это никто бы не сказал, да и незачем. Бумага врёт, человек врёт, а пыль не умеет. Полоса на стене держится ровно столько, сколько стоит на месте стеллаж, и не подделать её ни печатью, ни подписью, только помыть. Но кто это будет делать? Сектанты сидели в этих стенах задолго до того, как я появился на свет. Сидели тихо.

— О, кого принесло! — раскатилось из глубины склада. — Воронов!

Навстречу шагал улыбающийся Волков, разводя руки, будто мы не виделись год, а не со вчерашнего ужина. Сгрёб, хлопнул по спине так, что в груди отдалось.

— А я Соколову говорю: придёт, никуда не денется. Он теперь птица вольная, а тут, считай, продолжение его дела.

— Угадал, — сказал я. — Здорово, Дима.

— Здорово, здорово, — Волков отстранился. — Принимайся за дело, раз уж сам припёрся. Работы тут на несколько дней, поди разбери, что у сектантов к чему да зачем.

— А где Аркадий Платонович?

— А что может делать главный менталист инквизиции?

— Допрашивает?

Димка не ответил, лишь закатил глаза и тяжело вздохнул.

— Ну чего встал? Пошли, — Волков потянул меня к конторе. — Платонович небось уже что-нибудь откопал, пока я тут по складу шатался.

Соколова мы нашли в конторе. Он стоял над огромным столом, заваленным бумагами, а следственная группа подносила и подносила новые папки.

— Игорь, привет! Пришёл нам помочь?

— Да, Аркадий Платонович, если вы не против, что буду путаться под ногами.

— Ничего, лишняя пара глаз никогда не помешает, — он отмахнулся. — Особенно того, кто этот клубок первым разматывать стал.

— Спасибо.

Соколов подвинулся, освобождая мне место ближе к центру стола.

— Читал твой отчёт по каравану в «Данилино». Чистая работа. Как тебе только это удаётся?

— Во-первых, работал не один, мне помогали. А во-вторых, учителя в ордене мне достались лучшие.

— Да, Пётр, если честно, удивил. В его-то возрасте…

Я пожал плечами:

— Вы вот тоже образец для подражания. Самый сильный менталист в ордене.

— Льстишь, — прищурился старик и вернулся к бумагам.

Я стянул плащ, бросил на ближний ящик и только теперь заметил у стены троих работников склада. Они сидели на полу в полуобморочном состоянии, один привалился виском к стеллажу и водил глазами, ничего не видя. У Соколова свои представления о следствии, и, чего скрывать, мне они нравились. Он, в отличие от моего Петра, всегда шёл напролом, я иногда даже завидовал, что у друга такой наставник.

Бумажную работу в нашей службе я не любил: ни отчёты, ни формуляры, ни копание в архивах. Это по части Петра, тот мог сутками сидеть над подшивкой и радоваться. А у Соколова с бумагами свой метод. Он не рылся в архивах, а заставлял человека самого выдать нужный документ.

Порой мне казалось, что Аркадий Платонович ходил по самому краю, ещё чуть-чуть — и был бы перегиб, обвинение в газлайтинге, отстранение. Но грань он чувствовал и не переступал.

Работали втроём, и каждый по-своему. Волков хватался за всё подряд, вот он выдернул пачку с печатями и тут же присвистнул.

— Гляди, Игорь. Контора «Южный фрахт». Слыхал про такую?

— Нет.

— Никто не слыхал, — он покрутил квитанцию на просвет, — а контора справная, даже банковские выписки у неё есть, подпись управляющего с завитушкой. Платили настоящими деньгами за фрахт, за хранение, за охрану. Был бы обывателем, никогда не подумал бы, что левая.

— Ага, подставная, — кивнул я, — под неё гоняли груз, чтоб инквизиция видела честную транспортную контору, а не караван секты.

— А то!

Соколов же брал бумаги выборочно. Поглядит на работников у стены — и кто-нибудь оседал по стене ещё ниже, а старик безошибочно вытягивал из свежей папки нужный лист, один из сотни, и читал его от первой строки до последней.

Маршруты не сходились. По накладным грузы, что лежали на складе, шли не по налаженным трактам с понятной очерёдностью, а вразнобой. Печати застав и отметки прохождений стационарных телепортов на путевых листах стояли невпопад. Выходило, колонна петляла, делала крюки, вместо того чтобы идти напрямик. Я выписал порталы по порядку дат, получилась не дорога, а вязь, узлами. В узлах что-то грузили и выгружали, не отмечая в бумагах. Серовских адресов набралось с десяток: склады, конторы, частные дома. Куда-то везли реагенты, «оборудование» без расшифровки, расходные материалы, а по двум адресам не везли ничего, только числились отгрузки. Пустые. Под пустые отгрузки и списывали то, что возили по-настоящему, мимо всяких глаз.

Один крюк я разобрал до конца, для пробы. По накладной партия реактивов шла прямой дорогой, трое суток ходу, без остановок. А по штемпелям на путевом листе колонна успела побывать не только там. Один такой крюк меня удивил. «Братск».

— «Братск»? — Волков заглянул через плечо, присвистнул. — Это ж водный сектор. Кругом океан. Как там караван на грузовиках прошёл?

— Никак, — подтвердил я. — Там портал открывается в море. Зачем грузовикам туда?

Про «Братск» я уже слышал от Захара. Он рассказывал про племянника жены, что после армии набил себе татуировку осьминога, а потом исчез за внешним кольцом. Последнее письмо от него как раз из этого водяного мира. Выходит, не случайно был сделан крюк.

Волков покачал головой, потёр шею.

— Знаете, чего тут не хватает? Кофе. А то ещё немного — и я голову сломаю от этих бумаг.

Соколов бросил на него короткий взгляд, хмыкнул. А через пять минут из конторки, шаркая ногами, выбрался старик-сторож с жестяным подносом, на котором были три стакана в подстаканниках с чёрным напитком. Поставил молча и ушёл к себе.

Волков заметно сник, видно, рассчитывал под кофе улизнуть от бумаг, да наставник не дал.

— Спасибо, Аркадий Платонович, — сказал я, беря крайний стакан.

— Не за что, Игорёк, пей. А ты, Дима, чего не берёшь? Сам же просил.

Дима кивнул, взял стакан.

— Слушай, спросить хотел, — Волков быстро отхлебнул. — Ты ж, наверно, за всё время не один десяток иномирцев положил. На шестой вон вышел, магистром стал. А в «Избавители» так ни разу и не заглянул. Нехорошо, Игорь.

— Руки не дошли, — я пожал плечами, отпил ещё.

— Руки у него не дошли, — друг покачал головой, посмотрев на наставника. — Там же все свои. У кого на счету больше десятка, тех по пальцам пересчитать в инквизиции, а у тебя… Да и польза будет: там же только сильные члены ордена, может, научат чему. А ещё поговорить есть с кем, не каждому ведь расскажешь, как это, нечисть из людей выковыривать. Подумай, а?

— Подумаю, — бросил я для проформы.

Дима это «подумаю» знал не хуже меня, но кивнул, отстал.

Соколов во время разговора и бровью не повёл, только перевернул очередной лист. А я краем глаза поймал, что менталист держал его вверх ногами. Держал и слушал. С чего бы старшему менталисту ордена слушать, как Димка зазывает меня в тот клуб?

Ну ладно. После разберусь, что всем от меня надо с этими «Избавителями». Не пришей кобыле хвост, а лезут уже второй раз.

Я вернулся к серовским адресам.

И почти сразу заметил одну закономерность.

На отгрузочных документах то и дело выделялся знакомый почерк. Я сначала не понял, где его встречал. Аккуратный, ровный, а над списками отгружаемого стояли мелкие пометки карандашом.

Я стал откладывать эти листы отдельно, и вскоре набралась целая стопка. И что характерно, отгрузки по ним шли на один адрес.

Кто-то очень скрупулёзный и дотошный принимал там груз.

Адрес на самой окраине Серова, частный дом за городской чертой. Снабжение шло отдельной строкой, мимо общего обоза, мелкими партиями, по особому списку, и список этот разнился от месяца к месяцу: то книги и бумага, то реактивы, то снова бумага.

Фамилия получателя не вписана, а вот подпись стояла, и в ней легко читались первые три буквы: БЕР.

Берлин, берег, берлога, беркут, берёза.

Берёзов.

Точно! Вот откуда я знал этот аккуратный почерк: тетради с конспектами лекций.

Берёзов Евгений Константинович. Менталист среднего форта «Ухинска», тот, кого я вынул из жизни остановкой сердца на третьем этаже гостиницы. Светлые волосы с рыжиной, веснушки на скулах, обгрызенные ногти. Под рубахой три щупальца. Высоко поднявшийся в иерархии секты человек. Паспорт и тетрадь конспектов я не сдал с общим отчётом, но указал во втором отчёте для Филипенко.

Гатчина. Полный курс. Я помнил ту тетрадь, как листал её в гостинице над остывшим телом. Первый курс ему читал Безобразов, тот же зануда с указкой, что и мне когда-то. А вот защиту ауры — Никодимов. Экстраординарный курс. Такой давали троим с потока, не больше, лучшим из лучших, и попасть туда стоило года жизни. Когда я учился, Никодимов уже не преподавал, его имя поминали как легенду.

Я раздумывал, держа в руках одну из отгрузочных, выписанных на тот адрес.

Соколов протянул руку, взял у меня документ, пробежался глазами. Потом перебрал остальные, что я отложил, и обронил, ни к кому не обращаясь:

— Так вот кого они так боялись…

И глянул на работников у стены. В бумаге этого не прочесть, менталист считал это с бедолаг раньше, когда оседали по стене. Он положил бумаги обратно, ровно на то место, откуда взял.

Я перевернул один из отгрузочных листов Берёзова и заметил в углу отметку карандашом, уже другим почерком. Литера «К» и две цифры за ней. Я уже видел такую. Записная книжка Сергеева, главы каравана, что мы с Захаром перехватили в «Данилино». Тогда скользнул мимо, мало ли что человек чиркает в дневнике. Теперь «К» встретилась снова: на бумагах лучшего менталиста Сергеева, одна и та же пометка, одной рукой.

Совпадение? Не люблю совпадений. За ними всегда что-то скрывается.

Я сложил бумаги в стопку и прижал ладонью.

— Аркадий Платонович, Дима, — я повернулся к ним, — у меня зацепка. Надо съездить проверить адрес.

Волков глянул на меня как на спасителя, готовый сорваться прочь из этого гиблого места, прочь от бумаг.

— Чей?

— Менталиста, с которым я схватился в среднем форту «Ухинска». У него тут, в Серове, дом.

— Навряд ли там что-то осталось. Сектанты наверняка уже концы подчистили, — оторвался от бумаг Соколов.

Я пожал плечами.

— Аркадий Платонович, я с Игорем съезжу. Бумаги-то не убегут, — вмешался в разговор Димка, понимая, что ещё немного — и шанс упущен.

Соколов поправил одну из стопок с бумагами, молча поднялся. Снял с гвоздя чёрный плащ, перекинул через руку.

— Чего встали? Поехали, — сказал старик и пошёл к выходу.

Через пять минут с территории склада выкатил чёрный микроавтобус, за ним две полицейские машины. Я следом на «Урале».

Дорога потянулась к дальней окраине, и по пути всё складывалось в единую картину. Нерядового менталиста просто так в дом за городской чертой не сажают, а Берёзова — гатчинского, с экстраординарным курсом, ученика легенды не посадили бы вовсе. Очень ценный, значит, в доме он жил не один.

Я дал газ.