На прямой «Урал» играючи обошёл микроавтобус. Я поддал ещё газу и оторвался от колонны. Чёрная коробка инквизиции и две полицейские легковушки растаяли позади, в мареве над разогретым асфальтом.

Серов невелик, с один петербургский район, и днём ни машин, ни прохожих — все спасались от полуденной жары в тени. Мотоцикл же всегда быстрее казённой машины, и этим стоило воспользоваться. Мне нужна была минута без лишних глаз и ушей.

Проехал центр, резко свернул на одну из боковых улиц, остановив мотоцикл в тени. Соскочил и тут же метнулся к таксофону у стены, кинул жетон и приложил артефакт шифрования к трубке, набирая номер.

Гудок. Второй.

— Филипенко, — послышался голос.

Голос у Ивана Ивановича всегда ровный, тяжёлый, будто кладёт слова как кирпичи в кладку.

— Воронов. Здравия желаю.

— Воронов, — повторил он без удивления. — Совещание пропустил. Пономаренко тебя обыскался, как, впрочем, и твой напарник. Я ответил, что особым поручениям расписание — не указ. А ты где?

— В «Серове». Приехал посмотреть на склады сектантов и вышел на дом Берёзова, менталиста, которого я прикончил в «Ухинске». Дом на окраине. Еду туда с Соколовым.

Микроавтобус показался на дальнем повороте. Чёрная точка в пыли.

— Аркадий, значит, с тобой, — Филипенко не спрашивал, отмечал. — Замечательно. Слушай сюда. Оба твоих отчёта у меня. И первый, общий, и второй, что ты передал лично. Второй я показал только Софье Михайловне, другим пока не покажу.

— Почему?

— Потому что у нас где-то течёт. Сведения уходят. Поэтому повторюсь: про свой дар молчи, о нём не должен знать никто. Новый-то ещё не открылся на шестом? — Иван Иванович замолчал, дожидаясь ответа.

— Улучшился прошлый, теперь вижу «замещение».

— Вот оно как, — протянул он. — Тогда тем более молчи.

Про Черкасову я говорить не стал, сначала разберусь сам.

Выглянул за угол на проспект. Микроавтобус вырос на повороте, за ним блеснули фары полицейских. Оставалось ещё метров четыреста.

— Понял, — сказал я.

— Дом важнее любого совещания. Если что найдёшь интересного, то доложишь мне лично по возвращении. Я тут пробуду ещё пару дней. И с задержанными работай аккуратнее, а то обычно они у тебя до офиса не доезжают.

— Как получится.

Трубка щёлкнула.

Колонна подкатывала к ближайшему перекрёстку. На углу мигнул и налился красным светофор, единственный, наверное, на всю окраину. Микроавтобус встал.

Я повесил трубку, прошёл к «Уралу», присел, трогая трос сцепления, будто он меня и задержал. Чёрная коробка инквизиции тронулась на зелёный и, заметив меня в переулке, сбавила ход. Я махнул рукой, мол, проезжай, сейчас догоню.

За тонированным стеклом было не разобрать лиц, но транспорт клюнул носом, а потом разогнался вновь. А я перекинул ногу через седло и тронулся следом, через минуту догнав их.

Дом Берёзова стоял почти на самом отшибе, после него ещё пара строений, и начиналась городская стена. Одноэтажный, под черепицей, с небольшой верандой-столовой. Палисадник зарос, но ещё не одичал.

Колонна встала у калитки. Полицейские высыпали первыми, оцепили двор. Соколов не торопясь выбрался из микроавтобуса, чёрный плащ всё так же через руку. Волков выпрыгнул следом, потягиваясь.

— Что-то не очень похоже на логово сильного менталиста, — бросил мне друг.

Дверь оказалась заперта. Портить замок я не стал, сначала прощупал косяк и порог на ловушки и спрятанный ключ — не нашёл. Тогда достал отмычки и взломал. Сухой щелчок, и створка пошла внутрь.

Лицо тут же обдало прохладой. В доме жил человек небогатый и опрятный. В прихожей на крючке плащ, под ним аккуратно составлены башмаки, носок к носку. На полке щётка для обуви, гуталин, банка с ваксой, и всё подписано мелким ровным почерком на бумажных полосках. Почерк менталиста.

Берёзов и дома оставался Берёзовым: всё по местам, всё подписано, всё на учёте.

Я прошёл дальше, заглядывая в комнаты.

Кухня, спальня, ванная и кабинет, — всюду один и тот же почти маниакальный порядок. Все строго на своих местах, всё, что можно подписать, подписано и ровно расставлено.

Человек тут жил явно один и готовил на одного. В погребке под окном картошка, лук, банка солений: запас на месяц вперёд. Так не запасается тот, кто съезжает. Так запасается тот, кто рассчитывает вернуться и не тратиться лишний раз.

И вот мы наконец дошли до кабинета. Стол у окна, лампа под зелёным абажуром. Стопка тетрадей, корешок к корешку, ровно. Раскрытая книга лежала обложкой кверху, рядом заточенный карандаш. Человек не просто читал, он работал с текстом.

Над столом полка с книгами в потёртых переплётах, я прошёлся по ним глазами: грамматики мёртвых языков, словари, тонкие оттиски без обложек, два тома по теории менталистики. Книги рабочие, с закладками и пометками на полях.

Берёзов читал по делу, про чужие языки и про то, как устроена чужая голова. На краю стола чашка с засохшей на дне коричневой коркой. Кофе, выпитый неделю назад. Сектант будто вышел из дома, думая вернуться вот-вот, и даже чашку не сполоснул.

Только вернулся сюда не он, и мы не первыми сюда вошли. Кто-то прошёлся по комнатам до нас.

Ящики стола выдвинуты, но не до конца, буквально на ладонь-две, как выдвигает тот, кто торопится и заглядывает, а не вынимает. Книги в шкафу рядом стояли неровно, часть вытащена и засунута назад криво, корешками внутрь, а у такого хозяина как Берёзов корешками внутрь не стояло отродясь. На полу за креслом два тома брошены веером. Тут рылись.

Я обошёл кабинет по кругу, читая не вещи, а порядок вещей.

Инквизиция работает иначе. Когда зачищаем мы, выносим всё под метёлку: бумаги в мешки, мебель и стены простукиваем. После нас в комнате пусто и чисто, как в вымытом стакане. А тут чисто не стало. Перерыли с десяток мест и бросили. Лампу не тронули, чернильницу не тронули, тетради на столе даже не сдвинули, а в тетрадях-то у менталиста самое важное, любой из наших туда полез бы первым делом. Зато в шкафу ковырялись знатно.

Искали что-то одно. Конкретное. Знали, как оно выглядит, и тетради проходили мимо, потому что искали не записи. И, кажется, не нашли.

Я прошёлся по тем местам, куда любитель сунулся, и по тем, куда нет. Деньги в столе на месте, пачка ассигнаций в верхнем ящике, в другом мешочек мелких макров. Зато перерыто там, где такой хозяин держал бы учётные книги, — шкаф, ящик. Любитель искал не драгоценность. Любитель искал, что-то определённое.

— Поработали явно не из инквизиции и полиции, — сказал я.

Соколов стоял в дверях кабинета и медленно оглядывался.

— Инквизиция бы вынесла и подмела, — я кивнул на разворошённый шкаф. — А тут кто-то искал, а не зачищал. И явно своё искал не казённое: тетради, деньги, макры ему без надобности.

— Любитель, — обронил старик.

— Любитель. Со своим интересом.

Волков тем временем сунулся к ящикам, выудил пачку открыток, повертел, разочарованно бросил назад.

— Слышь, Игорь, а может, проще всё, — Димка прислонился плечом к шкафу. — Соседи. Хозяин пропал, дом стоит, ну и полезли, чего добру зря пропадать. Народ-то везде ушлый.

— Соседи берут, что плохо лежит, — сказал я. — Часы, деньги, серебро. Вон на полке портсигар. Серебряный. Не взяли, — я кивнул на вещицу, — явно не за барахлишком приходили.

Димка хмыкнул, признавая.

Соколов всё смотрел на меня тем же спокойным взглядом, что и на складе на лист вверх ногами.

— Течёт у нас, Игорёк, — обронил он, разглядывая шкаф. — Сам, поди, знаешь.

— Течёт, — кивнул я, — но здесь всё сложнее, — я обвёл рукой кабинет, — кому нужны орденские секреты, тот не станет шарить по книжным шкафам впотьмах и бросать тетради менталиста нечитаными. Это не про нас и не про секту. Здесь искали что-то личное.

Соколов чуть склонил голову, но не возразил.

Дверь в подвал нашлась в кладовке за кухней, дубовая, с висячим замком. Замок был сбит чем-то тяжёлым, на дужке свежий скол.

Вниз вела крутая лестница. Я щёлкнул выключателем, и под потолком зажёгся свет.

Подвал оказался просторнее самого дома. Бетонный пол, побелённые стены, внутри ни запаха, ни сырости подвала.

Посередине стояли два кресла.

Тяжёлые, прикручены анкерами к полу. Они были сделаны из массива железного дерева, с металлической оплёткой, их просто так не сломать. Кожаные ремни с пряжками, на руки и ноги. У основания каждого кресла, в полу, забранный решёткой сток. Над креслами, на кронштейне под потолком, лампа на шарнире, её можно повернуть и светить прямо в лицо сидящему.

Соколов спустился последним. Подошёл к креслу с лёгкой улыбкой, провёл ладонью по металлической оплётке, постучал по ней ногтем, прислушался к звуку.

— Хороша работа, — негромко сказал он. — Видите, металл по контуру. Это сделано не для прочности и не для красоты. Оковы держат тело, а этот металл держит силу.

— Антимагический? — поинтересовался я.

— Антимагический, да не глухой. В том и фокус, — старик обвёл пальцем оплётку, показывая разрыв в ней у самого подлокотника. — Ошейник подчинения давит источник в ноль. Под ним маг — бревно. И мозг под ним бревно: запечатан, молчит, ничего не отдаёт. С таким хорошо вести по тракту, а вот читать его уже не получится.

Соколов присел и вытащил из-под одного кресла небольшую коробочку, подсоединённую проводами к металлической оплётке. Открыл. Внутри — отделение для макров, наполовину они уже утратили заряд. Он продолжил:

— А тут хитрее. Сплав послабее, и контур нарочно разорван вот здесь. Глушит силу на три четверти, не больше. Колдовать сидящий не может, да и рукой не шевельнёт, а думать может, и верхний слой у него открыт настежь. Садись напротив и выбивай всё, что он скрывает.

Напарник Волкова говорил всё это так, будто рассказывал про качественный инструмент: с хорошо читаемым уважением к чужому ремеслу, на полтона теплее, чем стоило бы. Не то чтобы старик любовался застенком, похоже, он был в восторге от решения, которое тут использовалось.

— То есть, это кресло, чтобы читать любых людей, даже магов жизни? — поинтересовался я.

— Даже магов жизни, — закивал Соколов, — и чтобы читать можно было днями, если это необходимо. С ошейником человек глух, с него много не возьмёшь и быстро не прочитаешь. А посади его сюда, пристегни, чтоб не дёргался, лампу в лицо, чтоб не спал и не уходил в себя, и тяни из головы по ниточке, сколько душе угодно, — старик погладил спинку кресла словно холку коня. — Удобно сделано. По уму.

Я посмотрел на ремни. На два кресла. На сток в полу.

Берёзов был не просто менталистом каравана. Берёзов был ловцом.

Сюда привозили людей. Сажали в кресло, пристёгивали и выбивали из головы всё, что человек знает. Здесь не подчиняли и не везли дальше. Здесь читали. А что делали с прочитанным? Кресла молчали.

Секта не только убивала. Секта ловила. И держала для этого мастерскую с умельцем Берёзовым, дослужившимся аж до третьего щупальца.

Вслух я ничего не сказал. Прошёлся вдоль стены, поддел носком ботинка решётку стока. Под ней уходила в темноту труба.

— Два кресла, — заметил Волков, так и стоявший на лестнице. — Он что, сразу с двумя работал?

— Бывает полезно посадить рядом второго допрашиваемого, — отозвался Соколов, не оборачиваясь. — Чтоб видел, что с первым делают. Языки от такого развязываются сами, без всякого чтения.

И голос его опять стал теплее, чем стоило. Я зафиксировал это в памяти, рядом с листом вверх ногами. Потом разложу.

Наверх я поднялся с одной мыслью: явно любитель не нашёл то, что искал, внизу.

Я вернулся в кабинет, к столу. Посетитель этого дома выдвигал ящики на ладонь и заглядывал внутрь. Я выдвинул нижний до упора, и он встал, не дойдя. Короткий? Вынул его совсем, перевернул, посветил фонариком. Дно явно двойное, в палец толщиной. Поддел ногтем фанерную накладку, и она отошла. Под фальшивым дном плоская жестяная коробка из-под леденцов, в пол-ящика.

Внутри — письма и бумаги. Сложено всё было аккуратно, по какой-то только владельцу понятной схеме. Листы с ровным почерком Берёзова, с карандашными пометками над чернилами. Я разложил их на столе и стал читать.

И картина сложилась.

Внизу, у кресел, я решил, что он ловец. Бумаги всё показали, надо было брать выше. Берёзов был фильтром. Сам он никого не ловил, к нему свозили улов со всего сектора, а он садился напротив, читал верхний слой и решал, куда человека дальше. Этого — в учебку. Этого — как тело под нового вселенца, вроде тех студентов и магов, что мы вытащили из клеток в «Орске». Остальных — в расход.

И проходили через него не одни маги да студенты училищ. Проходили попаданцы. Их вылавливали по всем кольцам и колониям, доставали даже с большой земли и свозили к таким, как Берёзов, на разбор.

И тут же встал перед глазами Комаров. Помещик из Псковской губернии, к которому я заехал без санкции и из-за которого загремел в эту командировку. Тогда я прочёл в нём иномирца, но половины из того, что увидел, не понял. Теперь понял.

Внутри Комарова сидел маг энтропии. А энтропия живёт чужой смертью, ей надо жечь чужие жизни, чтобы тлеть самой. Такого в строй не возьмёшь: он сожрёт своих раньше врага. В марте к нему наведались трое из столицы, в хорошем платье. Вербовщики. Предупредили вселенца беречься инквизиции и магов жизни выше шестого, втолковали, что без артефакта его читают насквозь, увидят, что в нём не один, а двое. Один достал из кармана что-то матовое, без блеска, поглядел и убрал обратно. Не сговорились. Комаров был им не нужен, но опасен; плюнули, ушли. А защиту он после раздобыл сам и ходил уже с ней.

По этим бумагам я понял, что таких фильтров на всю империю как минимум пять. Один на большой земле и по одному на каждый стихийный сектор колоний: воздушный, земляной, огненный, водяной. Берёзов держал земляной.

М-да…

Выходит, я подрубил секте целый сектор вербовки. Один из пяти каналов теперь почти пуст, и пуст потому, что я остановил Берёзову сердце в ухинской гостинице, не зная ещё, чьё дело рву. Где сидят остальные четверо, в бумагах ни слова. Но теперь я хотя бы знаю, что их надо искать.

Я сложил листы в стопку, подровнял края, подержал под ладонью.

Ну вот и свиделись, Берёзов. Поздновато только. Тебя бы в то кресло внизу да расспросить по-человечески, ведь ты наверняка знаешь, где теперь мой учитель.

На дне жестянки лежали ещё три листа, сложенные пополам. Ведомости приёма людей в тренировочный лагерь, уже после берёзовской фильтрации. И в углу каждого чужой рукой: литера «К» и две цифры.

Эту литеру я уже видел. Записная книжка Сергеева, главы каравана, которого я убил под «Данилино».

Я разложил три бумаги рядом, углом к углу. Одна литера, но три разных числа. Одной рукой на всех трёх.

Будь это фамилия или чиркушка — число стояло бы одно. А оно гуляет от бумаги к бумаге. Сергеев — один узел. Берёзов — другой. Лагерь — третий. Значит, «К» — не человек и не подпись. «К» — сетка, относящаяся к земляному сектору миров. Перевалки по номерам — как станции на одной ветке, и груз с реципиентами идёт от узла к узлу, к самому дальнему.

К какому именно? Непонятно.

И что самое противное — ни в одной бумаге не упоминалось ни о таинственной «Андреевке», ни о номере колонии.

Тот серовский лагерь, про который говорил Пётр, секта свернула и вывезла.

Найти его след надо во что бы то ни стало. Там могли остаться улики, которые выведут на «Андреевку» и на Ушинского.

Взял конфискованные бумаги с собой, лично покажу их Филипенко.

Через пять минут я наблюдал, как полицейские грузили в микроавтобус коробки с тетрадями Берёзова. Волков таскал и ворчал, что не нанимался в грузчики. Соколов стоял на веранде, набросив наконец плащ, и осматривал улицу.

Я вышел за калитку, к «Уралу». Уложил бумаги в боковую сумку, поправил клапан. И, разгибаясь, скользнул взглядом по противоположной стороне улицы.

Дом напротив. В один этаж, с мезонином, ставни внизу прикрыты. Самый обычный дом, если не знать, на что смотреть. А я знал. У Берёзова палисадник хоть и зарос, да полот этой весной, а тут трава по пояс и не примята. Дорожка от калитки к крыльцу не топтана. На ступенях сухие листья, никто не входил и не выходил парадным. В таком доме не живут.

А занавеска на окне мезонина чистая. Светлая, не выгоревшая, стекло вымыто, в отличии от остальных. Из этого окна видно и калитку Берёзова, и его крыльцо, и весь двор как на ладони.

Идеальное место для слежки.

И вдруг занавеска дёрнулась.

Чуть-чуть. На палец. Так дёргается ткань, когда от неё резко отнимают руку.

Я прошёлся лёгким сканом по дому напротив — пусто. Так бывает в двух случаях: либо там и впрямь никого, либо у того, кто внутри, артефакт защиты, который глушит и ментал, и всё прочее. А движение занавески я видел своими глазами. Значит, второе.

Можно было ударить направленным, выжать источник в ноль, и, глядишь, продавил бы чужую защиту. Но впереди могла быть драка, а всю силу на один скан в поле не кидают.

Значит, в мезонине всё же кто-то стоял. И давно. Смотрел на дом Берёзова день за днём, из тёмного пустого дома, а сегодня увидел нас. Чёрный микроавтобус инквизиции. Две полицейские машины. Полдюжины человек во дворе и троих в чёрных плащах.

«Любитель»?

Тот, что рылся в шкафу и не нашёл. Он не ушёл из квартала, а перебрался в пустой дом через дорогу и сел сторожить.

Но почему не вышел?

Значит, ему есть, кого бояться, возможно, сектантов, а возможно, и нас в чёрных плащах.

Простой иномирец?

Ведь для него, что мы, что сектанты — все на одно лицо.

Что орден, что секта: и те и другие приходят за такими, как он, и увозят в свои подземелья, а обратно уже никого не выпускают просто так. Он не знает, кто мы. Он знает только, что за ним пришли.

Я не успел додумать.

За домом стукнула дверь.

Секунда.

Другая.

Раздался звук стартера мотоцикла.

Моё тело сорвалось раньше головы.

Я уже сидел в седле. Газ.

— Игорь⁈ — крикнул Волков с веранды.

Мотор взвыл и поймал обороты.

Раздался грохот, и в двух домах от нас на дорогу вылетел спортивный «Иж».

Я бросился на «Урале» вдогонку.