Рука расстегнула кобуру, и пальцы сжали холодную рукоять. Я потянул револьвер. Медленно, чтобы не шуметь. В барабане был стандартный заряд из двух антимагических, четырёх разрывных.

То что надо. Медленно выдохнул и спустился на прохладный паркет.

Половица не выдала. А в кровати ровно дышала Маша, так дышат, когда нечего бояться.

Но контур держался.

Он оставался всё тем же багрово-фиолетовым, густым, выше всякого красного.

Я кинул ментальный щуп к девушке и не встретил преграды. Её внутренняя защита была отключена. Странно, обычно у неё там неприступная стена, а тут пусто. Аккуратно, чтобы не разбудить Черкасову, я заглянул внутрь.

«Замещение».

Это точно было оно. Мой новый открывшийся дар, я теперь видел не только попаданцев вида «сосуществование», но и не подсвечиваемых до этого с «замещением».

Мария была врагом.

Дар не врёт.

Вот она, правда, дышит в полуметре. Светлые волосы на гостиничной подушке.

Большим пальцем взвёл курок.

Жми.

В груди что-то сдвинулось, и сердце заколотилось как бешеное. Пульс бил в ушах, в висках и под подушечкой пальца на спуске.

Софья Михайловна вчера в кабинете всё разложила по полочкам. Два рода замещения. Одно — после смерти настоящего носителя: чужой беды там нет. Другое — когда тот, кто вытеснил живого, занял тело силой. Начал жизнь тут с убийства. Вот с такими, сказала она, надо воевать без оговорок и без жалости.

Дар показал мне «замещение».

А вот какого рода — не показал.

Натренированный рефлекс инквизитора поднялся сам, без спроса. Вычислил попаданца — убей или тащи в штаб. Без оговорок и без жалости. Рука это знает лучше головы.

Палец плотнее лёг на спуск.

И встал.

Рода-то я не знаю. Преступница, что вытеснила живого и начала тут с крови, или призванная обрядом, как Анна, ни в чём не виноватая? Контур один, цвет один, а приговор разный. Покуда не разберусь, не стреляю. Инквизитор сперва разбирается, потом карает. Этому меня и учили.

Маша дышит в полуметре и ни разу меня не предала.

Рефлекс — своё: жми.

А я — нет.

Перед глазами поплыли воспоминания, кусками, вспышками. Всё, что я помнил про Машу.

Первый день. Пономаренко загнал на штурм четверых практикантов и двух инквизиторов, неделю как получивших чёрные плащи. Я вытащил её из той переделки вместе с остальными. Затем совет, где Маша повела себя не как остальные. А потом она протянула мне руку. Без пульса. Пульс пришёл через секунду, но слишком ровный.

Как она дралась в банке на Садовой. Троих полицейских разобрала за пару секунд: шаг назад, заход за плечо, удар в шею. Голыми руками, без магии, будто всю жизнь только этим и занималась. А не как коричневый плащ на первом выезде. Охотник.

Как её пропихнули ко мне в напарники. Зашёл в свой кабинет, а там уже сидит она, и мои карандаши стоят строем. «Спросите Софью Михайловну». Протекция с самого верха. Софья Михайловна, Иван Иванович. Адепту-первогодке.

Резонатор в «Орске». Древний накопитель, про который я и не слыхал, а она назвала сходу, как старого знакомого. И чужую ауру натянула за пятнадцать секунд — адепту на такое нужны минуты, если он вообще это умеет.

И газлайтер у колонны, сквозь зубы, сквозь свою боль: «Ренегатка. Мы знаем, чья ты».

Они знали. Враги знали, кто она, а я — нет.

Слишком всё это непонятно. Слишком много для одной девчонки.

А главное — я ей поверил.

Спину доверил. В храме, в бою, в двух мирах подряд. Мы прошли плечом к плечу, и она ни разу не дрогнула, не дала мне упасть.

Рядом спал монстр, которого подсветил мой дар. Дышал ровно и тихо.

И ведь ни разу меня не предала.

Чёрно-белый мир инквизитора, что спасал меня до сих пор и делил людей на хороших и плохих, треснул.

Я снял палец со спуска. Большим пальцем придержал курок, плавно отпустил.

Под рёбрами шевельнулось то, чему я этой ночью наконец дал ход. Тепло. Никуда не делось, лежало там же. Вот и весь я теперь: в одной руке ствол, под рёбрами тепло, и всё это о ней.

Дождаться, пока проснётся? Ну уж нет, хватит!

И дело не в стыде. Канал между нами открыт. Стоит Черкасовой выплыть из сна, и она поймает всё, что у меня сейчас наверху. Контур. Револьвер. Всё до последней мысли. Канал не заглушить, пока мы рядом. Значит, надо уходить.

Я сунул револьвер в кобуру. Тихо собрал раскиданную по полу одежду, свою и её вперемешку. Забрал свою. Её кобуру с лёгким револьвером оставил на тумбочке, где лежала. Вышел в коридор. Там и оделся, ненадолго прислонившись к холодной стене у двери, словно сбегающий любовник.

В номере осталась спать Маша.

И тут же всплыли слова Петра в трактире: «не гони ты её от себя по старой привычке».

Вот и не погнал.

Сам ушёл.

* * *

На улице стояло ясное утро, солнце уже грело вымытый дворниками булыжник, и от него шёл лёгкий пар. Где-то за углом звякал трамвай. «Урал» ждал у крыльца гостиницы, рядом её «Иж». Я перекинул ногу через седло, но заводить не стал.

Что дальше?

Совещание. Утром, в управлении. Глава ордена, Филипенко, Пономаренко и местные начальники, с которыми я так и не познакомился вчера, одним словом, вся верхушка. Туда бы и мне надо заглянуть, я всё же теперь инквизитор по особым поручениям.

Но там будет Маша.

Отчёт я сдал ещё с вечера, оперативный, по существу, всё, что произошло со мной после Петербурга, а также отдельной бумагой свои выводы, которые передал лично Филипенко. Черкасова вчера отдала путевой Пономаренко: маршрут, расход средств, артефакты. Бумаги в порядке. На совещании разберут и без меня. А спросят, где напарник Воронов, — отдуется. Не маленькая. Скажет, уехал по делу. И не соврёт.

Поймал себя на этой мысли и усмехнулся.

Петру вчера кивал, что присмотрю и не брошу. А наутро первым же делом бросаю напарницу одну отчитываться за двоих. Хорош наставник. Хорош напарник. Эх…

Мда. Не моё это. Одному куда легче, да и руки развязаны.

Магистр-инквизитор по особым поручениям — птица вольная, как сказал вчера Димка. Волен мотаться по колониям, лезть в чужие расследования и вести своё. Софья сама велела: «отдохните по-человечески, вы заслужили». Вот и отдохну, но по-своему.

Новый дар, открывшийся этой ночью, меня, конечно, удивил, ведь я думал, что ждать ещё месяцы, надеялся на чтение прошлого. А он открылся за пару дней и показал мне правду о той, что спала рядом. Спасибо, дар. Удружил. Выбрал самое близкое и ткнул носом.

Ладно, об этом потом, сейчас за дело.

А дело — вот оно. Осьминог.

Волков с пяти утра с Соколовым на выезде. Куда? На склад. В «Серов». Раскручивать уничтоженный караван сектантов. Он же звал присоединиться.

Значит, в «Серов», решено.

Заодно делом займусь. А не башкой о стенку.

Я завёл «Урал».

* * *

Дальше железнодорожный вокзал, там тёмно-зелёный пестовский экспресс с золотой полосой по борту. Мотоцикл сдал в багажный вагон. Купе пустое: соседей на утренний рейс не нашлось, и хорошо.

Перрон поплыл назад. Состав набрал ход, за окном пейзаж начал смазываться. Двести пятьдесят километров в час — это тебе не поезда на большой земле, это колонии.

Принесли чай. Горячий, крепкий, с какой-то местной травой. Тепло разошлось по телу, и впервые за это утро плечи опустились.

А ведь ещё вчера в поезде я ехал с Петром и Машей.

А теперь снова один, как и раньше. Может, у меня судьба такая: идти по жизни одному?

Хотя у меня же есть друзья Павлик и Димка. Я откинулся на спинку скамьи, ловя себя на мысли, что улыбаюсь.

Так и ехал три с половиной часа, думая о произошедшем.

«Серов» встретил сухим и жарким воздухом с ароматом эвкалипта.

* * *

Я выкатил «Урал» из багажного вагона на платформу. Открыл правую боковую сумку: хотел посмотреть, не оставил ли все вещи в гостинице. Большая часть была тут.

Сверху лежала куртка. Вытащил. А под ней, между запасными патронами и сменной рубашкой, холщовый мешочек.

Я и так знал, что в нём, но всё равно взял.

Старый кисет. Сжал в ладони тёмно-коричневую кожу. Мягкий, тёплый, хранивший чужое тепло.

Чёрт! Я ж Петру его так и не вернул.

Хотя…

Пётр оставил его сам ещё в Петербурге, а вчера снова уехал и опять в ночи, как и тогда.

Думаю, не забыл, а специально оставил. Передал эстафету поиска первого хозяина этого кисета — Ушинского. Георгий Николаевич — мой родовой учитель и лучший специалист по древним письменам.

Пётр носил его кисет тринадцать лет. Теперь носить эту вещь и искать учителя — мне. Я подержал мешок в ладони ещё секунду и убрал в сумку.

Из кармана куртки выпали бумаги, послания Петра, что он оставлял мне на заправках, и плотный конверт. Я поднял и повертел в пальцах письмо.

Точно!

Настя сунула его мне ещё в «Михайловке», когда я уезжал из форта один, перед самой дорогой. Анастасия Ивановна Сорокина, воздушница, южный форт.

Ещё раз повертел его. Распечатать?

Хотя и так понятно, что внутри.

Невольно улыбнулся, вспоминая, как девушка смотрела на прощание, перед тем как я въехал в портал.

Эх…

Ну ладно.

Подцепил ногтем бумагу, вскрыл.

Внутри ровные строчки, аккуратный девичий почерк. Поклон, благодарность за сестру Полину, за то, что довёз и спас её и подругу. А в конце, отдельной строкой, чуть с нажимом: приезжайте, мол, в гости, в родовое имение Сорокиных в «Серове». Буду ждать.

Я стоял на платформе. В руке письмо. За спиной, в Новогородске, осталась Маша со своим багрово-фиолетовым контуром.

А впереди ждёт склад, Волков, Осьминог. То, что я больше всего любил. Моя работа.

В руке — тёплое приглашение от обычной девушки из моего мира. Без всяких ярких контуров и нелепых тайн.

Маша. Настя. Кисет. Осьминог.

Слишком много для одного утра.

Я сложил письмо.

А может… и правда к ней?