Двойные двери с имперским гербом открылись, и адъютант великой княжны жестом пригласил войти.

Кабинет просторный, два высоких окна на набережную и центральный парк. Я скользнул взглядом по комнате: один выход за спиной, второй — узкая дверь в углу, скорее всего, ведёт в личную библиотеку или во второй кабинет. Стол местного начальника, только две тонкие папки да чернильный прибор, сдвинутый к самому краю. За окном, внизу, по площади ходили имперские гусары. Не местные стрелки. Двойное оцепление для одной гостьи.

Софья Михайловна стояла у окна, спиной ко входу.

Я решился на дерзость и прошёлся по ней сканирующим взглядом мага жизни шестого уровня, но, как и следовало, ничего. Аура будто закрыта гладкой стеной, без единой щели. Где-то там, выше всякой шкалы, какую рядовой маг мог бы увидеть.

— Игорь Юрьевич, — сказала женщина, не оборачиваясь. — Проходите, садитесь.

Я сел. Кресло оказалось низким, гостевым. Стул княжны был выше как минимум на ладонь, хотя это не бросалось в глаза. Мелочь, а считывается сразу, кто в этом разговоре хозяин.

Она прошла к столу, села. Я не переставал удивляться, как хорошо эта женщина выглядела для своего возраста. Вот она, магия жизни высокого ранга. Не косметика, как у Петра, а намного серьёзнее.

— Я знала, что вы справитесь, — Софья Михайловна еле заметно подёрнула уголком губ. — А ещё хочу вас, молодой человек, поздравить с повышением. Вы уже на шестом уровне владения источником, а это в таком возрасте редкость.

Она замолчала, пододвинула к себе ближайшую папку, раскрыла.

— Магистр-инквизитор Воронов, я решила дать вам большую свободу действий, так как поняла, что вам нужен простор. Ибо только так вы добиваетесь больших успехов. Магистр-инквизитор по особым поручениям — такова теперь ваша должность в ордене.

— Благодарю, — сказал я.

— Вам есть что добавить к будущему рапорту? — спросила она, внимательно посмотрев на меня.

Очень интересная формулировка вопроса. Я на секунду задумался. У меня есть что добавить.

— Раз уж к слову…

— Слушаю.

Я докладывал как привык: холодно, по делу, без жалости, только факты и мои выводы.

— Анна Снежная — живой канал или попросту мощный аккумулятор. Хотя боевой магией не обладает, может в дальнейшем стать источником проблем для империи. Приставьте к ней водника средней руки — и он поднимет волну, какую не поднял бы за всю жизнь. Прибрежного города не станет за минуту. Дайте огневика — и в пожаре сгорит не один дом или двор, а целый городской квартал. Земляному с её подпиткой хватит на разлом под целым городом.

Софья Михайловна не перебивала, лишь внимательно слушала, слегка наклонив голову.

— В чужих руках эта милая девушка может оказаться оружием массового поражения, а ведь её источник только-только раскрылся. Сектанты Анну использовали втёмную, её водил газлайтер, и Снежная ведь не понимала, что с ней делают.

Глава ордена дослушала и повернулась к окну.

Меня накрыла волна сомнений. Сижу и раскладываю по полочкам не врага, а девчонку, которую сам вытаскивал. Хорош, нечего сказать. И тут же зацепило: а вовремя ли накатило? Слишком ровно легло, слишком к месту.

Передо мной сильнейший маг жизни империи. Я уже знал, каково это, когда княжна работает у тебя в голове: при первой нашей встрече в кабинете прошлась по мне без спроса, а потом ещё заперла тайные сведения и даже не подумала извиниться. Так что этим сомнениям я не поверил. Не мои. Подброшены. Опять щупает меня, определяет, годен ли докладывать о том, кого спасал, не дрогнет ли рука.

Не дрогнет.

Захар просил вытащить девчонку — я помог, как обещал. А теперь предупреждаю, какой из неё может выйти таран и в чьих руках.

Предательство? Нет.

Это не донос. Это работа.

Вытащить из ямы и честно сказать, что вытащил опасное. Так у инквизитора всю жизнь: сперва спасти, потом разбираться и карать. Работа и долг для меня главное, я давно перестал извиняться за это даже перед собой. Анне от моего доклада хуже не станет. А станет — значит, так надо.

— Всё верно, — наконец сказала Софья Михайловна. — И всё уже учтено. Анна очень ценна для империи и теперь будет находиться под надёжной охраной, какой в стране удостаиваются единицы. С ней будут заниматься люди, которые понимают, с кем имеют дело. Вам о ней больше не нужно думать. Вы своё сделали.

Я кивнул.

А в голове тут же возник образ Красина. Музыканта, которого мне пришлось охранять около двух недель. Попаданец типа сосуществование, а у Анны — замещение. И ведь тот тоже почему-то важен для империи. Как я понял, его использовал Филипенко в деле с готовившимися прорывами в Кронштадте.

— Такие, как Красин? — сказал я. — Он ведь тоже под вашим крылом.

— Каждый такой на особом счету, — спокойно подтвердила Софья. — Один стоит роты обычных магов.

— Так давайте откроем мир настежь, — не сдержался я. — Для всей этой нечисти. Раз каждый на счету, пусть лезут, пусть творят что хотят, мы их потом по головке гладить будем да под крыло брать.

Всё это вырвалось внезапно, словно сейчас мои мысли кто-то выворачивал наружу, какими бы горькими они ни были.

— А ведь ты прав, — вдруг согласилась глава ордена.

Я поднял на неё взгляд.

— Не все одинаковы, — продолжила Софья Михайловна. — И с Орденом Осьминога ты уже столкнулся. Они очень опасны. Хочешь, скажу тебе, почему?

Кивнул.

— У верхушки ордена есть свои храмы с временными карманами, — она положила одну руку на другую. — Человек в розыске. Его ищут, идут по следу, обкладывают со всех сторон. А он исчезает на десятки лет и потом объявляется не постаревший ни на день. А тот, кто его искал, уже стар и лица не вспомнит. Враг может жить с ним на одной улице, и инквизитор пройдёт мимо, не узнав. Вот что такое Орден Осьминога.

Но то, что она сказала, я и так знал. Вычислил ещё в храме, по двум циферблатам, по тому разговору с Петром в гостинице, ведь своим молчанием он всё подтвердил. Но я кивнул. Пусть думает, что открыла для меня секрет.

Но благодаря словам княжны я понял то, что она не говорила вслух. Артём, он ушёл в портал, не оглянувшись. И если он сел в такой вот карман, то я могу гоняться за ним хоть до седых волос, а выйдет он из норы такой же, каким нырнул, и переживёт меня, и спляшет на моей могиле. Время на его стороне. Не на моей. Вот почему «Андреевку» надо искать сейчас, пока он не залёг на дно и не выторговал себе у жизни ещё десять-двадцать лет.

— Понятно, — сказал я. — Спасибо, что объяснили.

— Но есть и другие, — Софья Михайловна понизила голос, хотя в кабинете кроме нас не было ни души. — Те, кто не уживётся тут. Они опасны не из-за магии, а потому что убивают хозяина, едва попав в тело. А значит, он уже преступник в нашем мире, так как начал свою жизнь тут с убийства. Вот с такими, Игорь, надо воевать. Без оговорок и без жалости.

— А как же Анна?

— Анна попала в этот мир после смерти настоящей дочери Захара. Она была вызвана старым обрядом. Такие знания раньше встречались в древних родовых книгах. Так что ничего удивительного, что у древнего рода нашлось описание этого ритуала. Сейчас могу сказать наверняка, что оно изъято и повторить подобное не получится.

Я промолчал. Хотя теперь стала понятна спокойная реакция Захара на мои слова о том, что его дочка — попаданка.

— Кстати, — великая княжна чуть склонила голову, и тон сменился на почти светский. — Как вам удалось поладить с Захаром Васильевичем? Он хвалил вас и сказал, что на вас можно положиться в любом деле.

Я не поверил своим ушам.

— Захар? — переспросил я. — Снежный? Маг земли с ломом?

— Он самый.

— Софья Михайловна, при всём уважении, — я даже усмехнулся, не удержался. — Это инженер. Он молчун, каких ещё поискать надо. Он был у вас на аудиенции?

Глава ордена посмотрела на меня с тем же прищуром, с каким Пётр в столовой, когда я отмахнулся от фамилии Снежных. Простой-непростой.

— Додумаете сами, — сказала она. — Я не буду вам подсказывать.

Опять. Второй раз за двое суток одно и то же, слово в слово, от двух разных людей. Я начинал догадываться, что в этом «работяге» крупно недосмотрел. Но допытываться не стал, не хотят говорить — не надо, сам докопаюсь.

— Идите, Воронов, — сказала Софья Михайловна и поднялась. — С Анной мы управимся без вас, а вы отдохните по-человечески. Вы заслужили. И последнее: информацию об уничтоженном караване уже проверили, и оперативники на месте крайне удивлены вашей находчивостью в этом деле.

— Рад стараться, — кивнул я.

Женщина отвернулась к окну, давая этим понять, что аудиенция окончена.

Вышел из кабинета и заметил, что меня уже подстерегали. У стены, напротив дверей, Черкасова сдавала Пономаренко путевой отчёт: маршрут, расход средств, артефакты. Марию обступили двое. Я узнал их со спины.

— О, Воронов! — обернулся первый. — Живой!

Дмитрий Волков, Дима, сосед с Фонтанки. Он лыбился во весь рот, тряся мою руку обеими своими.

Рядом — невысокий, в очках с откидными линзами, в белом халате. Я поздоровался с ним и отстранился, разглядывая халат.

— Только не говори, что этот целый. Не поверю.

Друг улыбнулся, а я принялся внимательно рассматривать халат. Он был новый, на первый взгляд без единого пятна, но я давно знал Павлика. Да и непонятно, зачем тут нужен технарь? Он же ненавидел полевые вызовы. Всегда говорил, что это не его.

И тут нашёл. У самого кармана — аккуратная прожжённая дырка с обугленным краешком.

Не изменился ни капли.

— Паш, — я расплылся в улыбке, — когда у тебя, наконец, халат дольше одного дня будет цел?

— Мне его таким выдали, — решил оправдаться друг.

— Ага, прожжённый паяльной кислотой.

— Ерунда, по краю прошло, это не считается.

Я хлопнул Кью по плечу.

— А вы вообще какими судьбами тут? — окинул взглядом обоих.

— На усиление, — сказал Волков и сразу посерьёзнел. — Осьминог-то твой разросся, Игорь. Филипенко по следу с Кронштадта шёл, и вот мы уже в колониях.

— Ты с Соколовым?

— А куда я без своего старшего напарника? — пожал плечами Димка. — Сейчас допрашивает тех двоих бедолаг, которых ты от подселенцев освободил. Их как раз вчера из среднего форта «Ухинска» привезли. Молодец ты, конечно, на пятом уровне, а уже столько изгнаний сам провёл.

— Бери выше.

— Обана! И ты только сейчас об этом говоришь? Это дело надо обмыть. Ведь так, магистр-инквизитор Воронов?

Я развёл руками.

— Значит, решено, — Волков подмигнул, — вечером отмечаем твой шестой уровень и твоё воскрешение. И Марию ждём, — он покосился на Черкасову. — Надеюсь, Игорь, напарника ты прихватишь, а не бросишь одну бумажки марать.

Черкасова поставила последнюю подпись, отдала Пономаренко папку и обернулась. Посмотрела на меня, на ребят, опять на меня.

— Прихвачу, — сказал я.

* * *

Обмывали нашу встречу и мой новый уровень недалеко от управления, там, где от обилия чёрных плащей не будут шарахаться как от чумы. Трактир держал отставной инквизитор, в этом месте хватало своих.

Стол накрыли без затей, но так как мы были в колониях, еда радовала не только разнообразием и большими порциями, но и недорогой ценой. В колониях выращивали всё: от злаковых до экзотических светящихся фруктов. Про мясо и морепродукты я вообще молчу. Так что закуски было много, а из спиртного только запотевший графин да лучшее вино из «Ярцево».

Я ел и чувствовал, как с каждым куском отпускает что-то внутри. За столом сидели люди, которым я доверял: мой наставник Пётр, два лучших друга и напарница, которой я, похоже, уже начал доверять.

Дима в третий раз пересказывал, как они с Соколовым брали одержимого в Москве, и с каждым разом драка с погоней становились всё эпичнее и эпичнее.

— А он, значит, через всю котельную сиганул, я тебе клянусь, как лосось на нересте, — Волков махал вилкой. — Соколов его уже в прыжке поймал, прямо в воздухе ментально подсёк. Тот так и сел на раскалённую трубу в одном исподнем.

— В прошлый раз он у тебя через лестничный пролёт прыгал, — заметил Паша, раскладывавший стройными рядами опята на тарелке.

— Так то прошлый раз! А тут котельная.

За столом было тепло. Паша с Волковым то и дело беззлобно цеплялись к словам друг друга. Черкасова смеялась от историй друзей. Пётр степенно подкладывал себе рыбу и поглядывал на всех с тихим довольством сытого кота, который дорвался до тёплой печки.

И всё-таки одного за столом не хватало.

Захара бы сюда. С его ломом, с его стихами, с молчанием по полчаса.

Невольно улыбнулся и отправил в рот маринованный корнишон.

Пётр придержал меня за локоть, когда я потянулся к графину.

— Игорёк, выйдем на пару слов.

Мы отошли в торец помещения, к окну, где не так слышен гомон большого зала.

Старик помолчал, глядя во двор на автомобили и мотоциклы под фонарём.

— Ты вот что… Присмотри за девчонкой.

— За Машей?

— За Машей, — Пётр кивнул, не поворачиваясь. — Я тебя, Игорёк, как облупленного знаю. Одиночка ты до мозга костей. Всё сам, всё на свои плечи, людей к себе не подпускаешь. А она в деле себя показала. Спину тебе закрывала и не подставила. Поверь моему опыту: хороший из неё выйдет напарник, такой редко кому попадается. Не гони Марию от себя по старой привычке. Слышишь?

Я бросил взгляд в зал.

Черкасова смеялась, запрокинув голову, над тем, что говорил Павлик, и в этот самый миг, будто почуяв чужой взгляд спиной, повернулась. Наши глаза сцепились на секунду, через дым, через столы в зале.

Я отвёл первым, вновь посмотрел на Петра.

— Куда ты теперь, Христофорович?

— На ночном поезде возвращаюсь на большую землю, а там в архив, — наставник усмехнулся. — В Петербурге самые большие архивы, а благодаря сегодняшнему общению с Иваном Ивановичем и Софьей Михайловной у меня теперь привилегированный доступ.

— Я думал, он у тебя уже был.

— По сравнению с этим то были цветочки. Да и набегался я по мирам, хватит с меня сколопендр и твоей езды. Под сто по камням я больше не ходок, — он сжал моё плечо ладонью. — И не переживай: буду на связи, если что понадобится, звони в любой час.

— Может, тогда остановишься у меня на Фонтанке? Заодно и за домом присмотришь.

— Присмотрю, не переживай, — старик отпустил моё плечо.

Прощаться долго наставник не стал. Мы сухо кивнули друг другу. Пётр, махнув на прощанье всем за столом, ушёл.

К двум ночи встречу покинули ещё двое, каждый со своим оправданием.

— Ой, мне пора бежать, — вскинулся Паша, нащупав очки на лбу. — Я же оставил практикантов за синтезом в лаборатории без присмотра. Кто не сбежал, тому зачёт поставлю, с остальными пусть другие мучаются.

— Знаем мы твоих практиканток с четвёртым размером, — проворчал Волков.

Киселёв на эту подколку лишь закатил глаза.

— Два уже… Блин, — недовольно буркнул Димка, скосив глаза на часы, — а мне в пять с Соколовым на выезд, на склад в «Серове», будем уничтоженный тобой караван сектантов раскручивать. А ты теперь птица вольная, инквизитор по особым поручениям, буду рад, если присоединишься.

— Завтра видно будет после совещания.

Дима пожал мне руку, на ходу потрепал Машу по плечу и ушёл.

Мы остались вдвоём.

Я посмотрел на Черкасову. Она на меня. В графине ещё плескалось, свеча на столе уже оплыла на треть.

«Поздно уже», — пришло по ментальному каналу.

«Поздно», — согласился я.

Глаза встретились.

* * *

Проснулся я от яркого солнца. Луч лёг на лицо и грел веко. Кровать чужая, гостиничная, непривычно мягкая, матрас проваливался под боком как сугроб. Тихо. Где-то на улице звякал трамвай.

Я полежал так с минуту, ни о чём особо не думая, разглядывал лепнину на потолке, узоры трещин.

Потом по привычке просканировал себя. Я делал это каждое утро столько лет, что и не помнил, когда был первый раз. Тело, источник, каналы — всё ли на месте, всё ли цело.

Начал с сожжённого канала на правой руке, постепенно он заживал, ещё месяц-полтора, и восстановится. А затем я застыл, не веря увиденному. Мой источник подрос. Налился, раздулся за эти дни. Но это было неважно, важно было то, что у меня открылся новый дар.

Раньше чем через полгода он у меня ещё не открывался, а тут всего несколько дней, как я перешёл на шестой. Быть не может!

Прощупал ещё раз, осторожно, со стороны, как трогают незнакомый инструмент.

Есть.

Точно есть.

Вчера прорыва не было, да и наставник бы заметил. Значит, я не проспал, дар открылся недавно, этой ночью или даже утром.

Что это?

Какой он?

Чтение прошлого, которое я так ждал?

Или что-то другое?

Надо поспешить в управление, может быть, Волков ещё не уехал, а если уехал, то Киселёв там, испытаю новый дар на нём.

Я думал, а сканирование, пройдясь по мне, начало проверять всё вокруг.

И тут оно поймало рядом чужое присутствие. Тёплое. Близкое. В полуметре от меня.

Я не один.

Скосил глаза. На тумбочке с моей стороны — две знакомые кобуры. В одной мой тяжёлый револьвер работы Скрабеля. И рядом — её, полегче. На стуле и на полу одежда. Вперемешку, моя и её.

Светлые волосы на подушке.

Маша.

Опа…

Вот тебе и «не гони её от себя». Я перевёл взгляд на грудь, прислушался к ровному дыханию под одеялом, и под рёбрами шевельнулось то, чему я давным-давно не давал ходу. Внутри разошлось тепло.

А потом новый дар сам собой, без команды, потянулся к ней. Как палец тянется потрогать свежий шрам.

И вокруг Марии начало наливаться свечение.

Контур обхватывал девушку по всему телу, он не был красным. Он был фиолетовым.

Яркий, густой, багрово-фиолетовый — выше всякого красного, как нота, взятая там, где нот уже не пишут.

В этом цвете не было ни холода, ни тепла, в нём читалось другое. Неправильное. От него зудело в зубах и тянуло отвести глаза.

Внутри меня всё сжалось, а в висках застучал пульс.

Я отшатнулся.

Спиной в изголовье, в холодную спинку кровати. Одеяло сползло.

Рука сама потянулась к тумбочке.

К револьверу.