Ход вниз рубили люди и рубили давно: борозды кайла на стенах, ступени где выше, где ниже, под сапогами хрустела свежая крошка от выломанной плиты.

Двадцать шагов вниз, затем резкий поворот и рукотворный спуск кончился.

Дальше пошёл другой камень. Блоки в человеческий рост, стык к стыку, без раствора. Луч фонаря шёл по шву и не находил, за что зацепиться: ни щели, ни капли извести. Я тронул блок ладонью. Холодный, плотный, ни щели. Такую стену не прокопать, не свалить и не обойти. Вот и всё, что мне полагалось знать про эту кладку: коридор один, деваться в нём некуда.

Пыль на полу истоптана в кашу, и все следы вели дальше вниз.

Через полсотни ступеней мы оказались в небольшом помещении с единственным коридором. Вокруг разбросаны инструменты. Кувалда с расщеплённой рукоятью. Два зубила, сбитых в грибок. Ломик, согнутый в дугу. Под сапогом брякнули гильзы. А на стене напротив — борозды. Три полосы наискось, в палец глубиной, будто по граниту провели огромной вилкой.

Долбились. Не пробились. Пошли дальше.

— Отсюда без голоса, — сказал я, приблизившись к уху Марии. — Камень гладкий, слова улетят далеко, шагов на сто. Нам этого не нужно, так что снимай.

Мария посмотрела мне в глаза и тут же расстегнула ворот, стянула цепочку и опустила медальон в нагрудный карман.

И темнота передо мной вспыхнула.

Фиолетовый густой контур подсветил Черкасову от макушки до сапог. Дар рванул к ней, как караульный на шорох, и я поймал себя на том, что уже не смотрю ни на следы, ни на коридор, уходящий в глубь — только на это зарево в шаге от себя.

Попаданка. «Замещение». Идёт со мной в связке, и мне с этим заревом работать.

Так не годится.

Мне надо идти вперёд, а всё внимание только на этот маяк, который будет бить по глазам при каждом повороте головы.

Мозг командой не возьмёшь, он не собака. Зато у него есть слабость: он перестаёт замечать то, что всегда на месте. Стук колёс к третьему часу дороги уходит из ушей. Собственный нос торчит перед глазами всю жизнь. Кто его видит?

Я взял её контур и уложил в тот же ряд: мой фонарь, мой ремень, мой нос. Своё. Не смотреть.

Секунд через десять зарево сползло на край поля зрения и осталось там ровным пятном. Дар больше не дёргался каждый раз, когда я переводил взгляд на напарницу.

Проверил, скосив глаза: горит.

Приказал ещё раз: своё.

— Работать будем тихо, надо воспользоваться тем, что сектанты не знают, что мы у них за спинами.

Вытащил из кобуры револьвер и прикрутил глушитель.

— Теперь про связь, — я наклонился к уху Маши. — Канал на расстоянии плеча съедает пятую часть источника за десять минут разговора. На ночь, с учётом восстановления источника, у нас полчаса.

Мария молча отстегнула с пояса мешочек с макрами и перевесила вперёд, под правую руку. Поняла раньше, чем я договорил.

— Правильно. Не экономь на ментальной связи, экономь на голосе. Просядет источник — восполним, макры есть. Выдадим себя голосом — не восполним уже ничего. Впереди сектанты, а они, как ты знаешь, могут преподнести сюрпризы. Голос только в упор, шёпотом. Всё остальное — канал.

«Проверка. Слышишь?»

«Слышу».

Я обратился к источнику: расход есть.

Мы зашли в коридор. Я вёл, Мария держалась на два шага позади и левее, прикрывая тыл.

Коридор вильнул и разошёлся на три рукава. Следы уходили в средний.

И камень вздохнул так, как вздыхает во сне человек. Плита слева поехала вперёд, за ней вторая, третья, средний рукав сложился, и его не стало, а правый вытянулся вдвое. Сзади же выход прикрыла каменная стена.

Две секунды. Всё.

Я стоял и светил фонарём на отпечатки сапог. Шаг. Шаг. Шаг. И стена. Следы упирались в тёсаный блок и обрывались.

Провёл ладонью по месту, где должен быть шов. Не нашёл его.

«Что это?»

«Дверь захлопнулась».

Я посмотрел на часы на запястье и засёк.

Вторую перестройку камень отработал через четырнадцать минут. Стены разошлись, свели два коридора в один, увели вбок наш. Я стоял с часами в руке и считал, вместо того чтобы идти хоть куда-то.

Пятнадцать минут. Ну, около того.

А сквозь камень, шагах в сорока впереди и левее, загорелись два контура. Фиолетовые, ровные, оба живые: шли, останавливались, снова шли. Где-то мигнул ещё один фиолетовый, пару минут не появлялся, затем снова загорелся.

Фиолетовые. Гости, которые выжили хозяина и остались в телах одни. Ни одного красного рядом.

Я покосился на ровное пятно на краю поля зрения. На свою, помеченную, идущую в двух шагах позади и левее.

М-да…

Ночь пошла кусками.

Рывок по коридору, пока камень молчит. Стена дрогнула. Ждать. Камень вздыхает, коридор разворачивается, снова рывок. Пятнадцать минут он держал редко: то двадцать, то пять, и предупреждать не собирался. Иногда мы успевали пройти двести шагов, иногда десять. Дважды нас запирало в одном и том же мешке, и мы стояли, как дураки, у стены, а за ней ходили вражеские огни.

Огни и вели. Я понял, что скан для нас был маяком. Я вёл нас на этот свет, как по бакенам на реке: два огня впереди, потом три, потом снова два. Живые ходят, и по ним читалась планировка.

Ходов на карте не нарисуешь. Зато можно понимать направление.

Первое тело мы нашли в тупике.

Сектант у стены, ноги вытянуты, руки на коленях, будто устал и присел. Головы не хватало. Над ним — веер из брызг крови, уже подсохший, и те же борозды по граниту, в палец.

Кто-то отобедал.

Второго и третьего — через два поворота, друг на друге. Этих рвали долго.

Три. Вошло четырнадцать. Оставалось одиннадцать.

Мы двинулись дальше, и коридор ненадолго сузился так, что плечи доставали до стен с двух сторон, заставляя идти боком.

Камень вздохнул.

Стена начала образовываться между нами.

Мария отставала на шаг. Один шаг, всего один. Я успел ухватить её за ремень и рвануть на себя, и она проскочила, боком зацепив уже двинувшийся блок. Камень сомкнулся у напарницы за спиной.

Мы стояли в узком проходе лицом к лицу и громко дышали.

«Ещё полшага».

«Держись за мой ремень».

Дальше было расширение коридора, резкий поворот.

Я услышал шорох и добавил маны в ноги раньше, чем поднял голову. Марию отбросил назад, сам ушёл вбок. Тварь свалилась сверху, ударилась в пол там, где я стоял, и распрямилась.

Ростом с человека. Тощая. Передние лапы не по телу, длиннее вдвое. Клыки блестят.

Ствол в руке и сразу выстрел. Разрывной вошёл в грудь и вывернул тварь наизнанку.

Вторая уже шла по стене.

Мана в ноги. Уклон.

Когти прошли выше плеча.

Выстрел. Мимо.

Тварь развернулась в воздухе. Мария ударила ножом снизу, не забыв при этом напитать земляную руну. Клинок вошёл под челюсть, и туша легла на камень.

Третья вылетела из-за угла в упор.

Ствол поднять я не успевал. Локоть вперёд, влил ману, принял грудью и ушёл вниз. Пасть щёлкнула у виска. Слюна на щеке.

Выстрел от пояса. Второй.

Тихо.

Мы застыли, стоя спина к спине в коридоре, в ушах гудело.

«Цела?»

«Цела. Откуда они взялись? Я постоянно сканировала».

«И я».

Скан шёл веером со мной всю дорогу, ровный, без прорех — и промолчал. Три туши упали в трёх шагах от нас, а для скана этого боя не было вовсе. Я прошёлся по мёртвым отдельно, в упор: пусто. Даже не чувствовалось тепла от тел, словно это были не твари, а камень.

Иммунитет к ментальному сканированию у целой породы?

Порода, судя по всему, здешняя, подземная: к свету фонарей равнодушны, засады строят под перестройки, кормятся тем, что камень им нарежет. Обжились. А раз одни обжились и расплодились, кто сказал, что они тут единственные?

Непонятно. И проверять не хотелось.

Перезарядка. Гильзы в карман, из патронташа по одному, на ощупь. Глушитель полетел под ноги, он себя отработал, прикрутил последний. Пошли дальше.

Четвёртое тело сектанта лежало за поворотом, у самой стены. Пятое — в десяти шагах.

Пять. Осталось девять.

«Стой».

Скан поймал монстров за сотню шагов, и я обрадовался. Этих скан видел. Другой вид.

Твари шли по стенам. Многоногие, суставчатые, они стелились по камню как пауки по потолку, а шеи длинные, гибкие, и головы качаются на них, обшаривая темноту. Похоже, родня стеклянников из «Михайловки», только те жили в песке, а эти вцепились в гранит.

Двое. Дистанцию держат. Не бросаются — ждут, пока подтянется третий.

Обычно твари ведут себя иначе.

«Видишь их?»

«Вижу. Трое, — Мария прижалась ко мне плечом. — Поверх звериного чужая хватка. Всех троих ведут».

«Откуда тянет?»

«Справа, за стеной. Шагов двадцать. И вниз».

Значит, хозяин рядом, возможно, это его питомец охранял вход в подземелье. Зоокинез — не поводок, а мозг к мозгу, на километр не растянешь. Профессор в поезде выдал это студентам между делом, как рецепт пирога. Чем зверь меньше и глупее, тем проще. Умного долго не удержите — сами оглупеете.

А эти не глупые. Лезут по стенам, ходят в такт и не подставляются.

Держать троих таких — работа на разрыв.

«Заряжаемся по полной».

Мы присели у стены. Макры в ладонь, потянул — энергия пошла в источник ровной тёплой волной. Пустые стекляшки не на пол, в карман: звякнут — считай, крикнул. Мария ссыпала свои туда же, в подсумок, беззвучно.

«Маша, дай им подранка».

Она поняла с полуслова. То же самое напарница уже делала в распадке с бегущим смотрителем: зверю не приказ, зверю картинка, а дальше он додумает сам.

Слева взвыло. Цокот сорвался со счёта и пошёл вразнос: тварь рванула на своих, и в темноте началась потасовка. Вторая метнулась туда же. Третья застыла, дёргаясь как собака на двух поводках сразу.

Хозяин вцепился. Я его почувствовал. Он старался и тянул всех разом изо всех сил, видно, что терять эту свору в его планы не входило.

Камень снова вздохнул.

Стена справа уехала, и коридор развернулся, соединив нас с тем, кто сидел за ней.

Двадцать шагов. Худой мужик в чёрном на корточках у стены, ладони на камне. Рот приоткрыт, на подбородке нитка слюны, глаза пустые.

Он поднял голову.

Медленно. Как поднимает морду зверь.

Выстрел.

Разрывной вошёл в грудь.

Хватка лопнула.

И темнота вокруг разом вспомнила, что тут в подземелье находятся два вида монстров, а не один. Чужая воля держала одних в упряжке, а теперь они кинулись на других. Они словно кошка с собакой устроили погоню по лабиринту, одни за другими. Длиннорукие пошли на стенолазов, стенолазы на длинноруких. Где-то в глубине визжало, хрустело и стонало. Кто-то уходил прочь, не оглядываясь. Кто-то остался сводить счёты за сородичей.

Свора посыпалась. Знакомая картина: убей хозяина, и поводки рвутся сами.

Я подошёл к телу. Мария встала так, чтобы держать коридор.

Маг оказался расходником с одним щупальцем на предплечье. С его шеи я снял бляшку на кожаном шнуре, взвесил в ладони: тяжёлая, тёплая ещё, фон ровный и плотный. Работа не из дешёвых.

Вот почему я не видел его сквозь стену. Пока эта бляшка висела на живом, контура не было, хоть красного, хоть фиолетового. А мёртвого дар не читает вовсе, кем бы он ни был при жизни — теперь уже не спросишь.

Бляшку — в карман, Павлику на разбор.

Шесть убитых. Оставалось восемь.

Мария тронула меня за рукав и показала подбородком вперёд.

Я замер и услышал.

Сквозь камень, откуда-то из глубины, шёл стук. Железо о железо, размеренно, с оттяжкой, с паузой на замах.

Раз. Два. Три.

Раз. Два. Три.

Звук шёл по коридорам, и по нему нельзя было сказать, как далеко это делали. Просто где-то впереди мерно били железом в железо, и били давно, ритм проседал, время между ударами увеличивалось.

Мы шли на звук. Лабиринт дважды разворачивал нас, и дважды стук возвращался, то справа, то в лоб.

По дороге нашли ещё два тела. Первый лежал ничком в проходе, второй сидел, вжавшись в угол, и держал разряженный дробовик. Стрелял до последнего. Не помогло.

Восемь. Значит, впереди шестеро, если камень никого не прибрал по-тихому.

Фиолетовые контуры становились ближе, и я погасил фонарь, понимая, что за следующим поворотом мы встретимся.

Свет в большом гроте, в который мы вышли, был свой, на полу шипели две карбидки. Они стояли низко, и по залу бегали длинные ломаные тени. Валуны в человеческий рост, десятка полтора, вросли в пол вразброс, они стали для нас укрытием.

А в дальней стене была дверь.

Металл в камне, ни петель снаружи, ни ручки. Вот и разгадка стука: у порога валялась кувалда, вторую держал в руках сектант. Вмятины по плахе, наклёп, светлые лысины на окалине. Ниже — чёрное пятно копоти веером, в центре пятна ничего. Видно, дверь пытались открыть не только кувалдой, но и магией.

Сквозь ближний валун горели три фиолетовых контура. Ещё двое ходили тенями по стене — без контура. Обычные люди? Или сектанты с амулетами?

Пятеро. И тело у стены под плащом. Шестой.

«Трое — открытые. У двух артефакты», — я показал Марии направление.

Мы легли за камни в тридцати шагах. Кувалда грохнула о полотно двери и умолкла.

— Всё. Рука отваливается. Сутки долбим — на ней ни царапины. Сутки!

— Она там. За дверью. Я тебе говорю, там она.

— Ты мне это со вчера говоришь, — послышался голос низкого. — И Серый говорил. Вон он теперь лежит.

— Серому камень башку отжевал, при чём тут…

— При том, что мы наступали им на пятки! И я только и слышал, что ещё немного — и мы их возьмём. А я говорил Серому, что надо было давить сразу, всей силой, не ушли бы под землю!

— Давили. Ты видел, как давили. У батьки её, такое впечатление, что источник бездонный, нас предупреждали.

— Предупреждали, — низкий сплюнул. — А то что у него такие схроны есть и связи повсюду — предупреждали? Умолчали. Как так-то⁈

— Не твоего ранга вопрос.

Они замолчали, переглядываясь, лишь карбитка продолжала шипеть, нарушая тишину.

— Командовать буду я, — сказал третий, помоложе. — Я второй в списке.

— В списке, — хмыкнул низкий. — А по силе?

— Хозяин ждёт девку. Не тебя.

— Хозяин ждёт результат. Придёшь с пустыми руками — узнаешь, кого он ждал.

Голоса — злые. Сутки в камне, своих уносить уже некому, командира отжевало, а за дверью то ли всё, то ли ничего. Такие ошибаются. Такие делают глупости.

Помочь им — святое дело.

Ментальной защиты у этих троих нет никакой. Я взял того, что помоложе, второго в списке, и уронил ему в верхний слой одну картинку. Образ: чужая рука идёт к кобуре.

Свою мысль человек не оспаривает.

Он дёрнулся.

Низкий увидел рывок и ответил по-настоящему.

Хлопок. Второй.

Дальше пошло само. Заорали разом, кто-то опрокинул карбидку, тени взбесились и поехали по стенам. Камень над моей головой брызнул крошкой — землевик работал вслепую, на голос своих же.

Драка мага с магом в закрытом зале, а ещё и со стволами — дело быстрое.

Через полминуты стало тише.

Двое лежали. Второй в списке — поперёк валуна, лицом вниз, низкий положил его первым же выстрелом и тут же получил своё от того, кто до последнего верил в дверь.

Трое на ногах.

— Стой! Стоять! Свои! — заорал кто-то рядом.

Ну да. Свои.

Мана в ноги. Рывок вбок, из-за камня.

Фиолетовый развернулся ко мне. А я хотел взять языка. Прижал ему верхний слой, и он сложился на колени, как мешок.

Взять не успел.

От щупальца на предплечье пошла чернота. Быстро, толчками, вверх по плечу, к шее. Он захрипел и ткнулся лбом в камень.

Труп.

М-да… «Осьминог» стал держать своих бойцов на очень коротком поводке: шаг в сторону — и сразу смерть.

Мария уже стреляла по второму: разрывной увяз в воздухе в ладони от его груди и осыпался. Амулет, полноценный.

Большой палец уже поворачивает барабан. Алая насечка встала под боёк.

Хлопок, сухой, без раската. Щит распался. Следом догоняет разрывной.

Последний сектант рванул к двери, будто она его пустит. Мария сместилась на полшага и сняла его двумя выстрелами в спину, навскидку, от бедра.

Тишина. Только шипит уцелевшая карбидка.

Я прошёл около тел с фонарём.

Контуры погасли. Все три, сразу после смерти.

Поискал на телах татуировки. У двоих фиолетовых — по два полных щупальца. Бойцы не расходники. Расходники с одним щупальцем остались лежать в коридорах и на иглах во дворе, а сюда, до конца, дошли сектанты на ступень выше.

Мы сели у дальнего валуна, спиной к камню, лицом к залу и к проходу.

Фляга. Галеты. Ели молча, ночь выжгла не только источники, но и пробудила нехилый аппетит.

За проходом, в глубине, лабиринт продолжал жить своей жизнью. Камень вздыхал, и зев коридора уходил с места на место. Вот только что чернел слева от грани, а теперь правее, а теперь его нет вовсе, глухая стена. Я жевал и смотрел на это как на прибой на берегу моря.

— Выход искать будем так же? — Мария кивнула на стену, где минуту назад был проход. — Перебежками?

— Когда шли сюда, я знал направление, меня вели вот эти, — я повернулся в сторону сектантов. — Назад вести некому.

Маша посмотрела мне в глаза, но ничего не спросила, лишь кивнула.

— А туда? — она указала в сторону железной двери, которую пытались взломать сектанты.

Туда. Вот именно.

Если Снежные за этой железкой, а всё говорило, что за ней, то как дать им знать, что стук кончился не из-за того, что преследователи устали, а потому, что снаружи теперь свои?

Кричать сквозь металл в камне — без толку. Стучать? После суток чужой кувалды наш стук от сектантского не отличит никто. Ментально Захара не достать — на нём сейчас амулет инквизиции, что не всякий инквизитор возьмёт, а Анну…

Я потянулся было нитью к двери и бросил. За металлом и камнем — ровная глухая пустота.

— Ждать, — сказал я. — Поедим, отдышимся. Потом придумаем, как постучать так, чтобы нам поверили.

Придумывать не пришлось, через полчаса за дверью скрежетнуло.

Мы ушли за валун.

Металл пошёл в сторону, плавно, будто его всю жизнь смазывали. И из проёма выскочил человек с ломом.

Куртка порвана на плече и в бурых потёках, лицо в каменной пыли. Лом он держал одной рукой, у бедра, как держат вещь, к которой привыкли за жизнь.

За его плечом стояла девушка.

Он осмотрелся, останавливая взгляд на трупах нападающих, и безошибочно посмотрел в сторону камня, за которым мы стояли.

— Игорь Юрьевич?

— Захар Васильевич, — ответил я, медленно выходя из-за укрытия.

Он устало улыбнулся. Я подошёл и хлопнул Снежного по плечу. От одежды облачком поднялась пыль.

— Маша! — Анна проскочила мимо отца и обхватила Марию обеими руками. — Стук прекратился, и тихо стало. Совсем. Мы думали — всё, сейчас взрывать будут. А это вы…

Она говорила быстро, взахлёб, глотая половину слов, и рук не отпускала. Видать, за два дня преследований накопилось.

Я бросил на неё нить по привычке.

Глухо. Ровная плотная тишина, ни пульса, ни дыхания, ни фона. Знакомая до зубной боли работа, я такую вижу вторую неделю каждый день.

Медальон ближнего круга императорской семьи.

— Как вы дверь-то нашли… — Захар оглядел зал и пнул кувалду. — Шестеро?

— Шестеро тут.

Он кивнул. Ни удивления, ни благодарностей. Работа сделана.

И на этом формальности кончились.

— Рассказывай, Захар. С самого начала.

Мы сели у карбидки вчетвером. Анна прижалась к Марии плечом и через минуту уже клевала носом.

— Они ночью пришли. Сразу к спальням. Видать, знали, куда идти, — Захар говорил в пол, короткими фразами. — Аня меня разбудила раньше. Не спалось ей, говорит, тошно. Её «тошно» и дало нам две минуты форы. Охрану они вырезали под куполом тишины, за минуту. Мы приняли бой на лестнице. Игорь, их было много. Слишком. Ушли через тоннель, я его за собой обрушил.

— Дальше поездом?

— Поездом. До «Павловска» чисто шли. А там нас ждали, — он повёл желваками. — У сектантов свои люди по колониям, на узлах. Ушли с перрона через пути. В «Ярцево» сходить пришлось до телепорта, на перегоне: на станции пассажирский досматривали. Пробрались в товарный. Через портал в угольном вагоне.

Он посмотрел на свои ладони.

— А сюда я её привёз потому, что сюда не войдёт никто. Кроме нашей крови.

Вот оно и прозвучало.

— Кроме крови, — повторил я. — Захар, дверь не взяли ни кувалдой, ни магией. А тебе она открылась с руки. И лабиринт нас всю ночь крутил, резал и скармливал тварям — а вас двоих провёл и спрятал. Чья это кровь?

Захар прикусил нижнюю губу. Потом поднялся, вышел на середину зала, достал нож и полоснул себя по ладони. Разжал кулак, и закапала кровь.

Камень её принял. Капли не растекались, тёмное пятно село в гранит и ушло, как уходит вода в песок.

Пол дрогнул.

Где-то далеко, за стенами, разом вздохнуло, стронулось и встало. И больше стены не двигались.

Захар прошёл к дальней грани, к нише, которую я до того принял за выбоину. Восьмиугольной. Тёсаной. Вложил в неё окровавленную ладонь и подержал.

По залу прошёл гул. Долгий, низкий, снизу вверх.

— Всё. Теперь можем выходить.

Я стоял напротив Захара и считал грани в нише.

Восемь. Потом посмотрел на свод зала перед железной дверью, опять восемь плоскостей, сходящихся под сводом, тёсаный камень стык к стыку, без раствора, и швов не найти даже ногтем.

Как в «Серове». Как в «Орске».

Это уже третий.

Только этот не глушит источник. У этого нрав другой, он ходит. Живой камень, взнузданный и приученный к руке.

Холодок прошёл по спине.

— Дом предков? — спросил я.

Захар вытер ладонь об платок. Долго, тщательно, палец за пальцем.

— Лабиринт строил мой предок, — сказал он наконец. — Сын Земляного Олега.

И всё. Ни слова больше.

Земляной Олег. Один из сильнейших магов древности, изгнанный с большой земли за мятеж против императорской семьи. Выходит, его потомок возвысил новый род и добился благосклонности императора.

Пять дней я сидел в архиве и водил пальцем по податным книгам, выписывая все ветви. А надо было просто проверить Снежного.

А Пётр ведь говорил, что Захар очень непростой человек. Да и Софья хвалила его теплее, чем хвалит вообще кого-либо. А я месяц держал Захара за работягу с ломом и рыл род по бумагам, вместо того чтобы раз спросить про человека, с которым сражался рядом.

М-да… Облом.

— Это что, храм? — тихо спросила Мария.

Захар посмотрел на восемь граней. Пожал плечами.

— Не знаю. Мне не рассказывали.

Я взял его ладонь, потом заживил порез: свёл края, остановил кровь. На лечение сил хватало, источник за всё время просел только на половину, а за время отдыха набрал ещё немного. Маша так же. У Захара было на самом дне. У Анны — сухо в ноль, она выкачала себя за сутки до дна, наполняя отца.

— Пора выходить, — сказал я.

Мария достала из кармана медальон и надела. Щёлкнула застёжкой, поправила ворот.

Фиолетовое зарево на краю поля зрения погасло как задутая свеча. Дар выдохнул, и за плечом снова встала знакомая глухая пустота.

Она поймала мой взгляд. Я подержал его полсекунды и кивнул на проход.

А прохода не было.

Была дорога.

Лабиринт выстроился в один коридор — прямой, метра четыре шириной, без единой развилки, от порога бронедвери и в темноту, на подъём. Стены стояли смирно. Камень, который ночь напролёт резал и запирал, теперь стелился под ноги хозяйской крови.

Шли все вместе, в ряд. Захар впереди на полшага, и лом его мерно постукивал о гранит, как трость старика: бум… бум… бум. Он слушал через железо землю впереди.

Свет мы увидели издалека. Белое пятно легло на пол в конце коридора и росло с каждым шагом, и с ним рос день: сначала посветлел камень, потом проступили борозды кайла на стенах.

Я вышел первым и на мгновение ослеп: полуденное солнце било по глазам как кувалда. Прищурился. Проморгался.

Двор. Разбитые колонны. Тело нападающего, вздувшееся на солнце, и над ним столб мошкары.

Внизу, у разбитых ворот, стояли раскуроченные Захаром машины сектантов, а рядом уже новые.

Два вездехода, борта в грязи. Люди. Восемь, десять — считать я начал раньше, чем разглядел лица в армейской форме.

И лица разглядел.

Коренастый, шея борца, борода как из медной проволоки, подпалённая с правого бока. Рядом — длинный, худой как жердь.

Разведгруппа Иванова. Огневик пятого, воздушник четвёртого. Позавчера они раскладывали передо мной карту в кабинете коменданта и советовали не соваться в этот квартал.

Гарнизон. Свои.

Я поднял руку.

— Мы ту…

Договорить не вышло.

Медная борода вскинул ладонь без единого слова и окрика.

Огненный шар сорвался с руки и пошёл по дуге вверх, наливаясь белым.

— Назад! — я толкнул Марию в плечо.

Не успеваем. Вчетвером — не успеваем.

Худой шагнул вбок и развёл руки.

Воздух потёк к шару. Трава легла кругом, пыль сорвалась с камней и потянулась туда же, в одну точку. Шар вспух, провернулся вокруг себя и вытянулся столбом.

Гул ударил по ушам.

Огненное торнадо выросло над землёй в три человеческих роста и качнулось к нам.

— Захар!

Он уже бил ломом в землю.

Камень пошёл вверх ровной широкой стеной.

Метр. Полтора.

Захар сильно сжимал лом, а сквозь зубы у него вышел звук, короткий и злой, будто в спину всадили нож.

Ещё десять сантиметров. Кромка рваная.

Стена встала недостроенной.

А огненный торнадо уже подходил к ней.