Огненное торнадо вошло в стену.

Камень принял удар и удержал. Гул был такой, что, казалось, за барьером буксует грузовик.

Но стены оказалось мало, огонь полился через верхнюю кромку, как кипяток через край кастрюли, разбрызгиваясь в стороны.

Мы стояли в четырёх шагах от стены, до входа в пестовский схрон шагов двадцать.

— К стене! Вплотную!

У самой кладки перелив проходил поверх голов. Я прижал Анну к земле, пригнув ей голову ладонью. Захар навалился рядом, Мария присела с другого бока.

Жар.

Дышать невозможно. Ощущение, что воздуха нет — лишь огненный жар, обжигающий лёгкие.

Волосы зашипели. Кожа на затылке стянулась.

Трава между стеной и проёмом превратилась в пепел.

Магию жизни на кожу, телом прикрывал Анну и Захара. Сверху, там, где самый жар.

Раз.

Два.

Три.

Четыре.

Отпустило.

Огонь ушёл вверх и в сторону, гул откатился ко входу в подземелье. Камень Захаровой стены у нас над головами светился тёмно-вишнёвым и шипел.

Анна дышала мелко и часто, как собака после погони. Она держалась за мой рукав, не собираясь отпускать.

Я потратил десятую часть источника за четыре секунды. Дёшево.

— Назад, в проём!

Короткая перебежка, пока не рассеялась пыль, поднятая огненным смерчем. Мария втолкнула Анну в проём первой, Захар пятился следом, сжимая лом.

Я оглянулся на ходу, один раз, в сторону имения. Мотоциклы стояли у колонн, в тени. С ними всё хорошо, не пострадали.

Зайдя внутрь, почувствовал прохладу подземелья и тишину, хотя запах гари был и тут.

Спуск уходил вниз. Но Захар не спешил, он уже разворачивался обратно к свету, перехватывая поудобнее лом.

— Вниз, — сказал я. — Оба. Быстро.

— Игорь, я ещё…

— Ты пуст. Аня тоже. Вы будете только мешать.

Он смотрел на меня секунду. Расклады Захар считывал быстрее всех, кого я знаю, и за эту секунду он уже всё понял.

Кивнул. Взял дочь за руку и потянул её вниз.

Анна с расширенными глазами обернулась на Марию, та коротко качнула подбородком: мол, иди.

Мы встали у края проёма, слыша, как шаги удаляются в глубину убежища.

Я переглянулся с напарницей. Маша стояла слева от проёма, спиной к камню, револьвер стволом вверх у щеки. Я справа.

Во дворе всё ещё оседал гул от огненного удара.

Прокрутил в голове последние полминуты. Иванов вскинул ладонь, когда я поднимал руку и говорил «мы». При свете дня, в пятидесяти шагах, на чёрный плащ ордена. Без окрика.

Что это было?

Почему военные напали на нас?

Я выглянул вновь, усилив восприятие. Двор был в пыли и летающем в воздухе пепле. Трава догорала полосами, дым стелился клочьями. Тело сектанта, висевшее недалеко от входа на каменном столбе, обгорело с одного бока, а мошкары над ним больше не было — сгорела.

Военные шли от вездеходов вверх по склону, разбившись на пары. Восемь. Ещё двое остались у машин и с места так и не двинулись.

Они шли молча, без оглядки друг на друга и жестов.

Это я отметил первым, и стало неуютнее, чем от торнадо. Так в имперской армии не воюют. У нас ведь как? Главный враг — это твари с прорывов, а им не понять ни нашу речь, ни мат, ни тем более жесты. А здесь по щебню поднимались восемь человек, и я слышал только сапоги.

— Инквизиция! — крикнул я. — Оружие на землю!

Нападающие даже не сбили шаг.

Но работали грамотно. Двойки двигались перебежками, от валуна к игле, от иглы к дереву. Один бежит, второй держит сектор. Складку склона у флигеля использовали всю. Так учат в первый год службы, и так почти никто не ходит на третий — живой человек ленится. Эти двигались так, словно они на учении перед комиссией.

И лица.

Я разглядел их с двадцати шагов, когда ближняя двойка вышла из дыма. Ровные. Такие бывают у людей в трамвае, который пятнадцать лет возит их одним маршрутом на работу.

Иванов поднял ладонь, и в ней снова начало наливаться.

Я бросил щуп в верхний слой ближнего — рыжего парня лет двадцати с небольшим, с карабином. Фон воздушника, слабый, второй уровень. Защиты никакой. Мыслей тоже.

Внутри только задача. Одна, без «почему» и «что потом»: убить всех, кто выйдет из пещеры. Кто именно — в задаче не значилось.

Неважно кого.

— Их всех кто-то ментально держит, — сказала Маша, покусывая губы.

— Вижу.

— Как действуем?

— Ментально и антимагия.

Я поискал газлайтера, управляющего разведвзводом.

Скан веером на весь двор, склон, руины дома и ближнюю территорию за воротами. Ничего.

Тогда я опять вернулся к рыжему и нащупал у него в сознании нить поводка. Она тянулась вверх и обрывалась пустотой, без следа и направления.

Так выходит только у сильного мага, способного одновременно держать десятерых и при этом не отсвечивать.

Опытный.

И он щупал нас в ответ. По моей защите прошёлся вражеский щуп. Мягко, еле ощутимо, он проверял, есть ли в обороне щель. Школа инквизиции выдержала. На Марии касание умерло сразу, медальон не отдал ему даже того, что перед ним живой человек.

М-да…

— Первым тощего как жердь, он твой, — сказал я. — Без раздува Иванов даст обычный фаербол, это мы переживем. Потом сам Иванов. Остальных режем антимагией и валим в верхний слой.

— Не убиваем?

— Их — нет, у них в головах чужая рука. А вот его я бы убил.

— Двое лекарей против десятерых боевых и газлайтера. И убивать нельзя, — Мария взвела курок.

Невольно улыбнулся. Достал револьвер, откинул барабан, внутрь шесть с антимагией, потом достал из кармана второй ствол — казённый, тот, что достался мне от интенданта в колониальном управлении. Дюжина патронов, берёг на сектантов.

Вот и пригодились.

Мана в ноги.

Я ушёл вперёд и вправо, за каменные столбы, Мария — влево, за валуны. Проём остался за спинами, шагах в двадцати: пустой зев в скале, и пусть смотрят на него, а не на нас.

Жердь стоял за цепью, в двух шагах позади Иванова. Руки на весу. Ждал.

Я взял его верхний слой и прижал.

Военный качнулся. Колени пошли вниз. Но его выпрямило.

Так не выпрямляется человек. Так дёргают куклу за нитки, я давил сверху, а его тянули вверх, и тянули сильнее.

— Маша!

Выстрел слева.

Антимагический вошёл тощему в бедро.

Он сел на землю и с интересом посмотрел на дырку в штанине, а через секунду завалился набок.

Пыль над двором осела вместе с ним.

Жив, лежит, дышит. Антимагия разошлась по крови, по телу, добралась до источника и заглушила его. В этой схватке он теперь не боец.

А вот Иванов оказался быстрее, чем я рассчитывал: нырнул за валун раньше, чем я перевёл на него ствол. Умелый. Из-за камня начал наливаться огонь.

Снять бы его сейчас антимагическим — и бой кончен. Но не смогу, он прикрыт полностью.

Ладно. Тогда следующий.

За тем же валуном прятался второй, с карабином. Я нащупал у него в голове поводок, вцепился и рванул на себя. Как верёвку из чужих рук.

Получилось. Боец обмяк и сполз по камню — пусть поспит часок.

А у меня потемнело в глазах: разрыв съел шестую часть источника разом. Второй раз так не потяну.

Из-за валуна вылетел шар размером с арбуз. Пятый уровень в упор кладёт и не таких, как я.

Ушёл к камням.

Грохнуло. Остатки стены Захара разлетелись веером, крошка брызнула в стороны.

Оставшиеся у вездеходов бойцы открыли огонь из карабинов. Прикрывали, не давая нам высунуться.

Ближняя пара бойцов выкатилась из-за камней.

Обе руки вперёд.

Выстрел правой. Выстрел левой.

Отдача разнесла руки в стороны, я свёл их обратно. Правая била точнее — стреляю ей всю жизнь. Левая попала со второго раза.

Двое магов легли. Живые. Пустые.

Ещё одна пара заходила с фланга. Мария попала ближнему в плечо, тот сложился за каменной иглой и больше не поднялся. Я прижал верхний слой ещё одному, довёл до земли, придержал.

Источник ухнул до трети.

Иванов перевёл огонь на меня.

Второй шар шёл сбоку, я прыгнул, но не успел. Огонь скользнул по левому предплечью, рукав вспыхнул.

Магию на руку. Кожа, мясо.

Рука отозвалась так, что поплыло перед глазами. Казённый ствол в ней удержался. Пальцы слушались. Остальное — потом.

Слева зашуршал щебень. Мария пришла низом, перекатом от валунов, и вжалась спиной в мой камень.

Правильно. Дуги больше не нужны, а от торнадо врозь не спрячешься.

Двор считался легко.

Пятеро лежат. Жердь лежит. На ногах двое: Иванов и рыжий с карабином, который он так и не снял.

Рыжий шагнул вбок.

И развёл руки.

Тот же шаг. Та же дистанция. Тот же разворот кистей, что у жерди. Рука газлайтера повторяла свой ход точка в точку — и ей неважно, что парень только на втором уровне, а не на четвёртом. Он выжмет всё, до дна, и остаток марионетки его не интересует.

Ладонь Иванова пошла вверх.

Шар вспух и налился белым.

Воздух потёк в него, как в тот раз.

Стены Захара больше нет. До проёма — шагов двадцать голой земли. Добежать не успеем.

Мария подняла левую руку к вороту. Дёрнула за цепочку на шее. Не получилось. Она рванула ещё раз. Цепочка лопнула, а имперский медальон ближнего круга улетел прочь.

Она подсветилась фиолетовым от самой макушки до сапог. И тут же из левой ладони начала появляться защита.

Щит размером в полтора человеческих роста, загнутый внутрь. Кромка ровная как срез.

Смерч ударил в полуметре от моего лица.

Огонь дошёл до щита и потёк как вода по стеклу, разошёлся от точки веером, добрался до кромки и ушёл через край — по сторонам, поверху, во двор.

Но как это возможно?

Я повидал щиты. Воздушный купол дрожит маревом. Водяной блестит и течёт. Камень — это камень. Огненный полыхает. Этот просто стоял. Сквозь него виднелся двор — щебень, дым, валун Иванова, — и всё чуть отдавало фиолетовым, как через цветное стекло. У листа на срезе кромки читалась толщина. В палец.

Что-то другое. Из другого набора.

По сторонам от нас занялась трава. Гудело так, что зубы сводило.

А жар оставался снаружи. Весь. Я стоял в полуметре от огня пятого уровня и держал сухую ладонь на камне.

Рыжий на той стороне сложился. Его выжали до дна, а дно у него на второй уровень: там и жать нечего.

Смерч отразился, теряя силу.

Карабины у машин замолчали. Двое, что прикрывали наступающих огнём, пошли вверх по склону в рост, стволы у плеча.

За спиной хлопнул револьвер Марии. Её флангового посадило на щебень.

Я снял с левой своего.

А отражённый поток тем временем дошёл до валуна Иванова и облизал его с обеих сторон. Капитану пришлось выкатиться из-за камня — прямо под мой ствол.

Выстрел правой. Алая насечка. Плечо.

Огонь в ладони погас, антимагия дошла до источника. Новый шар ему уже не собрать. Иванов сел, где стоял, и посмотрел на свои пальцы.

Мария развернулась и схватила меня левой, свободной рукой за плечо. Сильно. И продолжала сжимать, пока не выдавила:

— Он атакует меня.

Атаковал газлайтер. Пошёл по атаке как по нитке. От Маши, открытой, без медальона, — туда, к чужому сознанию.

И упёрся.

Блок. Гладкий, ровный, без единого шва, словно кладка в старом храме.

Но я знаю эту защиту. Гатчинская школа, инквизиторский блок — сам такие ставлю все восемь лет службы. Только этот стоял так, как мне не поставить и в лучший день.

Я ударил. Почти всем, что оставалось, в одну точку.

Как кулаком в скалу.

Даже эха внутри нет. Какой же это уровень?..

И — отпустило. Разом. Атака снялась, блок растворился, нитка повисла.

Ушёл.

Мария разжала пальцы. Постояла ещё секунду. Револьвер она так и не опустила.

Потом села у камня и закрыла глаза.

Первым делом скан.

Веером, на весь радиус: двор, склон, руины за воротами. Чисто. Подержал минуту, ждал повторного касания.

Тихо. Ушёл или затаился.

В источнике чуть больше одной шестой. Если вернётся — прикрою и себя, и Машу.

Можно дальше работать. Ремни у военных хорошие, армейские. Десять человек — десять ремней, в помощь стропы с вездеходов и моток проволоки.

Я вязал сам. Кисти за спину, щиколотки тоже связаны. Оружие — в кучу, за столб. Карабин рыжего снял первым, парень так и не тронул его за весь бой.

Раненых осмотрел руками, по старинке.

Лечить их магией не получится. В крови у каждого антимагия, и она съест всё, что я волью. Пули сидят в мякоти, кости целы у всех. Пусть там и остаются: вытаскивать преждевременно, пока частицы в крови, эти люди для газлайтера глухие. Оружие само освободило тех, кого ранило.

Жгут на бедро жерди. Бинт поверх штанины. Остальным — перевязка и вода. Жить будут все.

Свой рукав срезал ножом, точнее, то, что от него осталось. Предплечье от локтя до кисти всё мокрое. Свёл края, остановил кровь и дальше не полез, магия ещё может пригодиться, если газлайтер вновь появится.

Пузырёк с эликсиром первой помощи. Три глотка, потом отнёс Маше.

Она сидела, руки на коленях ладонями вверх, на шее темнела полоса от цепочки. Сделала несколько глотков эликсира и попросила флягу с водой, долго пила.

Я вложил ей в ладонь прибережённый малый макр.

Макр полежал у неё в руке мутной стекляшкой. Источник его попросту не брал. Я забрал кристалл и сунул обратно в карман.

Маша смотрела на меня и молчала.

Ну и ладно. Значит, молчим.

Снизу, из проёма, послышалось — бум… бум… бум. Лом по камню.

Захар вышел на свет, ведя Анну за плечо. Оглядел двор: связанных, оплавленный столб, чёрное пятно на месте своей стены.

— Тряхнуло так, что внизу камень зазвенел. Что тут было?

— Работали, — сказал я, посмотрев на напарницу.

Анна прошла мимо меня и села перед Марией на корточки.

Я поднял с камней сорванный медальон.

Цепочка перебита в одном звене, застёжка цела. Работа Романовых: руны по аверсу, орёл по реверсу.

Подошёл и раскрыл ладонь перед Машей.

Анна рядом испуганно посмотрела на медальон. Её правая рука дёрнулась к собственному вороту и остановилась на полпути.

Дочь Снежного взяла амулет с моей ладони.

— Папа, почини, пожалуйста, цепочку.

Захар подошёл, посмотрел на медальон, потом мельком взглянул на меня. Соединил пальцами повреждённое звено, обжал ногтем. Вернул Анне, и та надела медальон на Машу.

Знакомая глухая пустота окутала напарницу.

Анна села рядом с Марией и взяла её за руку.

Обе молчали.

Жердь пошевелился, когда я решил проверить ремни.

Он смотрел на меня, на связанных товарищей.

Я присел рядом. Дал воды.

Он пил, стуча зубами о горлышко.

— Фамилия?

— Кожин… — губы плохо слушались. — Кожин. Разведгруппа Иванова.

— Как здесь оказался?

Он ещё раз посмотрел на связанные руки. На капитана. На двор.

— Выход в сопровождении… Утром.

— В сопровождении кого?

— Инквизицию. Сопровождали.

Я ждал.

— Я во второй машине сидел, за водителем. Капитан рядом, на переднем. А в головной… — он поднял глаза на меня. — Вы там сидели. В кабине, рядом с водителем. И барышня ваша, во втором ряду.

Он смотрел мне в лицо. Спокойно. Как человек, который называет очевидное и не понимает, зачем это переспрашивают.

Я бросил щуп.

Верхний слой у него был открыт, бери что хочешь. Утро. Ворота. Створка идёт в пазах, вездеходы прогреты, пыль, лязг, запах солярки. Головная машина. Я в кабине, вполоборота, что-то говорю водителю. Мария во втором ряду, у левого борта, смотрит в окно.

Я вёл эту память шаг за шагом и искал шов.

Шва не нашлось.

Восемь лет я на службе вскрываю чужие головы. Написанное всегда видно — стык, провал, склейка. Кто-то мажет краем, кто-то торопится, кто-то работает по живому и оставляет рубец.

Здесь память лежала как отлитая.

С запахом. С тенями. С тем, как я на ходу поворачиваю голову через левое плечо, а не через правое.

Такое с фотографии не спишешь. Такое надо знать.

Военный не врал. Он верил в то, что видел. Ему это написали.

А Кожин меня утром видеть никак не мог, потому что утром я сидел под землёй в ста метрах отсюда и ел галеты.

Холодок пошёл по спине. Знакомый.

Скан веером, на всё, что доставал: двор, склон, руины за воротами.

Пусто.

А на дальнем краю, там, где скан уже врёт сам себе, что-то тянулось прочь. Край чужого фона под маскировкой.

Я подержал его, сколько смог.

Оборвалось.

М-да…

Который месяц я слышал, что в ордене течь, и сам пытался понять, кто выносит наружу наши секреты.

А из ордена не течёт. Всё хуже.

Течь — это когда наши бумаги читает чужой. Здесь чужой сам пишет. Берёт живого человека и вкладывает ему в голову готовую память, с запахом солярки, с утренними тенями, с моим лицом. Набело, без единого шва.

И под этой работой стоит моя подпись.

Поворот головы через левое плечо. Длина шага. То, как я говорю с водителем на ходу.

Чужой так не напишет.

Сегодня по нам работал кто-то из ордена. И этот кто-то знает меня очень близко.