Артефакт Марии заработал, вокруг неё опять образовалась глухая плотная стена, без единой прорехи. Вспышку в переходе видел я один. Вопрос был в другом: что в ту секунду почуял человек напротив? По лицу семёрки с боевым прошлым не прочтёшь ничего. На то оно и боевое прошлое.

Я взял у проводника газету и до «Павловска» просидел за ней: поверх листа удобно смотреть. Полунин правил конспекты лекций: шёл карандашом по полям, ставил пометки, дописывал между строк, профессор готовился к новому учебному году прямо в дороге. Аспирант шевелил губами над толстым справочником и изредка переспрашивал о тонкостях.

— Иван Михайлович, а по ментальной защите. Тут пишут, что предел плотности зависит от уровня. А на практике ведь часто иначе?

— Голубчик, на практике сильнейшая ментальная защита в империи у инквизиции. Школа. Их с первого курса натаскивают держать голову закрытой, — Полунин, не отрываясь от карандаша, качнул им в нашу сторону. — Да вот, извольте: наши соседи напротив. Гляньте фоном, аккуратно. Источник прикрыт наглухо, фон ровный, гладкий, ни уровня не снять, ни предрасположенности. А ведь они ещё не гранд-мастера, которым характерна такая защита. Школа, юноша. Учитесь, как надо ходить по колониям.

Аспирант покосился на Марию и покраснел. Мария читала журнал об охоте и на фразу профессора даже бровью не повела, только страницу перевернула чуть позже, чем собиралась.

— Служба обязывает, — сказал я из-за газеты.

— И прекрасно, что обязывает, ведь благодаря вашей работе держится вся наша империя, — согласился Полунин и вернулся к конспектам.

А я сложил в копилку: старик приметил нас обоих ещё до всякого перехода. Смотрит фоном, походя, по сорокалетней привычке, как я сканирую людей в помещении.

К Павловску подъехали в начале пятого. Сам вокзал был очень необычен и, наверное, один такой на всю империю. Из окна было хорошо видно его здание: стеклянный купол, колонны, афишные тумбы, публика в шикарных нарядах, на открытой эстраде рассаживались музыканты.

— Павловский вокзал! — выдохнул кто-то из студентов. — По субботам опера, по средам балы.

— Тебе, Костик, на боевую практику. Отставить балы.

— Так я на обратном пути.

— На обратном пути ты будешь спать как убитый. Шестые сутки подряд.

— А кому он принадлежит-то? — спросил третий, укладывая на верхнюю полку чей-то упавший свёрток.

— Железным дорогам, кому ж ещё. Они и концерты устраивают, и оперу выписывают.

Я смотрел на купол, пока тот не ушёл из вида. Дорога и опера — казалось бы, не пришей кобыле хвост. А Пестов понимал, что строил, хотя наверняка его считали безумцем, когда он захотел соединить несоединимое. Это же был не просто вокзал, а место притяжения. Знать со всех колоний сама съезжалась к его перрону: балы, премьеры, летние сезоны. А где знать, там разговоры, сделки, сплетни, и все они стекались к хозяину дороги даром, по расписанию, круглый год. Умно. Настолько умно, что доверия к покойному князю у меня не прибавилось ни на грамм.

За Павловском спор о самолечении в глубине вагона выдохся, и к профессору подошли двое: один встал чуть позади и молчал, второй, рыжий, набрался духу за обоих.

— Иван Михайлович, а правда, что на этой практике можно открыть зоокинез? Говорят, в прошлом выпуске у Себастьянова…

— Зоокинез не открывают, голубчик, он сам открывается, — Полунин снял очки. — У одного мага жизни из трёх после перехода на четвёртый уровень владения источником. И это не поводок, как пишут в газетах, а мозг к мозгу: подминаете тварь под себя и держите, сколько сил хватит. Чем зверь крупнее и глупее, тем проще. Умного долго не удержите — сами оглупеете.

— А боевое применение?

— Оно для егерей и пограничных войск, — отрезал Полунин. — Но зоокинез можно использовать не только для боя, к примеру, вывозить пострадавших на крупной твари там, где машина не пройдёт. Остальное оставьте егерям.

К вечеру над дверью зажглось табло: «Портальный переход. Просьба оставаться на местах».

— Пойдём, — сказал я Марии, поднимаясь, пока мы ещё не въехали в портал. — Глянем крепёж. На переходах составы дёргает, а у нас канистры на мотоциклах.

Багажный вагон был в двух от нашего, посторонних не пускают, но сотрудник поезда лишь глянул на плащи и открыл двери без лишних слов. Внутри пахло бумагой и типографской краской. Я потянул ремни на «Урале» — держали как положено. Фиолетовая дымка вкатилась с головы состава, прошла сквозь нас и укатилась к хвосту. Контур над Марией вспыхнул и погас — на ту же долю секунды, сквозь ту же мёртвую тишину. Здесь его не видел никто, кроме меня и мотоциклов.

— Порядок, — я щёлкнул последним ремнём. — Идём.

Второй переход позади. Остался ещё один.

Ужинать пошли в вагон-ресторан, статус магистра к чему-то же должен обязывать. Белые скатерти, латунь, котлеты из курицы. Обратно шли, когда за окнами должно быть темно, но эта колония была с сюрпризом.

— Это что за?.. — Мария встала у окна в проходе.

Вдоль насыпи светилась трава — ровным зеленоватым светом, как циферблат командирских часов. По холмам деревья переливались разными оттенками голубого. Река догнала дорогу и пошла рядом, светясь слабым молочным блеском.

— «Ярцево». Здесь всё так: трава, лес, вода, мошкара. Местные ночью читают на улице без ламп. И сами подсвечиваются: еда-то здешняя. Поживи тут год, и кожа в темноте зеленцой отдавать начнёт.

— А днём?

— Увидишь ещё.

В «Орске» мох светился от прикосновения, и то верхушки. Здесь не требовалось трогать — горело само.

Из ресторана я прихватил десяток больших пирожков с капустой и на обратном пути выложил их на столик перед студентами: свои голодные студенческие годы помнишь долго, а на казённых харчах молодой организм не живёт, а выживает. Пирожки исчезли раньше, чем мы дошли до своих мест. Вслед мне смотрели с уважением, какого не всякий плащ добьётся. Через час вагон затих.

Спал я по-инквизиторски: полчаса сна, затем круг сканирующим взглядом по вагону, по фонам, по проходу, снова полчаса. Если в круге что-то менялось, просыпался окончательно и разбирался, что произошло. Привычка, выработанная годами выездов. Между кругами пересчитал в голове взятый с собой боезапас, затем прикинул время. Рапорт мой к этому часу наверняка прочло местное руководство, а следом и Евгений Анатольевич. Ему, небось, хватит стервозности поднять вокзальные кассы, и к завтрашнему обеду он будет знать, на какой поезд мы сели и в какую сторону уехали. Дальше касс его знание не дотянется, хотя, кто его знает, он же упрямый.

Ещё перед рассветом Мария проснулась и села прямо.

Солнце вышло из-за холмов, и свечение сдавалось ему по частям. Первой погасла река: молочное освещение погасло. Потом потух лес. Дольше всех держалась трава у самой насыпи. А как только первые прямые лучи осветили кромку, люминесцентная ночь закончилась разом. Остался обычный утренний мир: зелёная трава, серая вода, белый туман по низинам.

Мария смотрела, пока не погас последний отсвет. Я смотрел вместе с ней, любуясь причудой этого мира.

К последней станции перед порталом подошли утром. Городок у самого хребта: пакгаузы, водокачка, казармы пограничной стражи.

Пассажиры вагона выстроились в очередь к титану. Сорок студентов с кружками, мятые, зевающие. Табло мигнуло: «Портальный переход».

— Возьми кипятку на двоих, — я протянул Марии оба стакана.

Она взяла стаканы, глянула на табло, потом на меня и пошла в хвост вагона, в самую гущу студентов, которые тут же расступились перед ней.

Дымка прошла по составу, когда Маша наполняла кружки, прикрытая двадцатью источниками студентов. В таком хоре отдельный источник не выцепить и семёрке.

За окнами исчез день, поезд со всех сторон был окружён камнем. Портал выбросил состав прямо в туннель под горой, свет в вагоне пожелтел, и стук колёс загудел эхом от близких сводов. «Новоархангельск» начинался в пещере, внутри горы.

Своды уходили вверх, за пределы фонарей, вдоль перронов горели редкие лампы в проволочных намордниках, на соседних путях стояли два товарных состава и ещё один бронированный, в клёпках, с орудийной башней поверх вагона. Народу практически нет: лишь пара грузчиков, дежурный с флажком да патруль у больших ворот, ведущих наружу.

— Не удивляйтесь, — Полунин перехватил мой взгляд. — Новоархангельск давно не город, а крепость. Гарнизон да дорога. Семьи селят в «Ярцево», здесь только служат.

— Конечная! — прошёл по вагону проводник. — «Новоархангельск». Просьба освободить вагоны, состав в депо.

На перроне вышла заминка: студенты выгружались по-военному, саквояжи из рук в руки, счёт по головам, но сорок человек — это сорок человек. Мы с Полуниным встали вместе у выхода в проход.

— А вы, сударь, куда дальше, если не секрет?

— Расследование. В старом городе.

Он кивнул, не переспрашивая. Умение не задавать второй вопрос выдаёт человека, всю жизнь прослужившего при военных.

— А мы дальше в четвёртое кольцо миров, в «Братск». Вожу туда студентов два-три раза в год, полевой медицине нужна практика, а там есть на чём практиковаться. Неделю постоим при здешнем гарнизонном госпитале, подождём, пока вышлют корабль. Если понадобимся, то заходите, госпиталь в крепости один, не заблудитесь.

— Постараюсь не дать повода, мы всё-таки тоже медики, хоть и боевые.

— Да… — Полунин улыбнулся в бородку.

Он уже повернулся идти, так как затор из студентов начал рассасываться, и добавил, понизив голос:

— И вот ещё что… простите старику профессиональное любопытство. Сорок лет абитуриентов смотрю, привычка. При переходе, когда защита мигает, вижу, что у кого внутри. У барышни вашей дар редкостный. Такой источник я за службу встречал лишь дважды, и оба раза не у адептов четвёртого, а намного выше. Берегите её. Да и себя берегите, в вас тоже очень интересная комбинация магии. Никогда подобного не видел.

Сказано было доброжелательно, почти ласково, как студенту, сдавшему на отлично курсовой проект. Мне от этой ласковости тут же захотелось проверить барабан револьвера.

Я страховал Марию два перехода из трёх. А старик всё увидел на первом, когда сидел через столик, лицом к ней, а я ещё считал его просто попутчиком. М-да. Хороша страховка: дверь запер, окна запер, а гость уже в доме сидел.

Он увидел то, что мы прячем, но, видно, не понял, что это.

Или всё же понял.

Мы с Марией скатили мотоциклы по пандусу, я расписался в ведомости и проверил крепёж заново, теперь уже по делу. Дежурный махнул флажком в сторону ворот: выезд из пещеры там, пропуска проверят наверху.

Из туннеля мы выкатились на свет, на мощёную площадку перед воротами, и я заглушил двигатель.

Крепость сидела на плоской вершине: стены в три человеческих роста, приземистые башни, над воротами имперский орёл. Вокруг, куда ни глянь, поднимались горы, а ярусом ниже, в котловине, лежал мёртвый город. Железная дорога уходила от крепости вниз спиралью, огибала гору виток за витком и терялась среди кварталов, где под зеленью ещё угадывались широкие прямые улицы. Дома стояли без крыш. Семьдесят лет прошло с того момента, как колония «Новоархангельск» оказалась почти полностью под властью монстров.

Но где-то там, в одном из заросших кварталов, ждало родовое гнездо Пестовых.

— С чего начнём? — спросила напарница, глядя вниз.

— С комендатуры. Нам нужна карта города, да посвежее той, что удалось достать в архиве.

Офицер у выхода с платформы выслушал меня, глянул на плащи и подозвал солдата:

— Проводи.

Командование располагалось в трёхэтажном здании недалеко от ворот. Комендант поднялся из-за стола — сухой подполковник, из тех, по кому с порога видно: кабинетную работу он не жалует, предпочитая службу на стене. Мы сошлись взглядами и пару секунд читали друг друга.

— Магистр-инквизитор по особым поручениям Воронов. Моя напарница, адепт Черкасова.

— Подполковник Рогов, комендант гарнизона. Чем могу быть полезен ордену?

— У меня дело в старом городе. Нужна карта посвежее — проходы, завалы, гнёзда тварей.

— В город раз в два дня ходит разведка, — мужчина снял трубку телефона. — Разведгруппу Иванова с картами ко мне.

Разведчиков пришло двое, и я по привычке тронул обоих даром. Огневик, пятый уровень: коренастый, шея борца, борода словно из медной проволоки, подпалённая с правого бока, огонь он, видно, подпускает ближе, чем положено по уставу. Второй — воздушник, четвёртый: длинный, худой как жердь. Пока раскладывали карту, воздушник согнал с листа крошку коротким щелчком воздуха, не глядя, как другие сдувают губами.

— Съёмка недельной давности, с пометками со вчерашнего выезда, — огневик повёл карандашом. — Осевые дороги расчищены под грузовик. Рынок можно пройти насквозь. В этот квартал не суйтесь, там много пустот в земле, можно провалиться, если без землевика. А вам в какой квадрат?

— Юго-восток. Двенадцать-сорок и соседние.

— Это часа два ходу, — добавил огневик.

Комендант взглянул на карту, потом перевёл взгляд на меня и Марию.

— Могу дать группу сопровождения, вдвоём по старому городу лучше не ходить.

— Благодарю. Но нам так привычнее.

Комендант пожал плечами: дело хозяйское. Рогов дождался, пока разведка выйдет, и спросил уже без чужих ушей:

— И что вам всем в этом городе, мёдом намазано? Едут и едут.

— Кто едет?

— Да разные. Летом какие-то археологи были из столицы. Вчера артель охотников в двадцать голов под самый вечер прошла. Охотники, — мужчина повторил это слово так, что стало ясно, как низко он их ценит. — По снаряжению видно, что не охотники, а тёмные искатели: по руинам шарить. Запретить не могу — колония открытая, ходи, бей тварей, макры твои. Но назад пойдут — машины обыщу до заклёпки.

Вот и ответ, как чужие проходят через эти ворота. Кому надо, просто идёт без особых проблем и ограничений. В колониях вольному воля: хочешь чистить тварей — чисть, добыча твоя. Двадцать человек со стволами здесь не диковина, а промысловая артель.

— Когда выпустите? И до какого часа назад?

Комендант взглянул на часы.

— Выпущу через четверть часа, с составом. А назад — до заката, — Рогов сказал это буднично, как расписание. — После захода солнца ворота не открываем. Никому.

Мария глянула на меня с вопросом.

— Перевёртыши, барышня, — пояснил комендант. — Твари, что чужой облик берут. На солнце дохнут, живут по подземельям, а ночью выходят и прикидываются кем хотят. А тут, в старом городе, укромных мест для них много. Так что после заката в ворота может постучать хоть моя покойная матушка — не открою.

Я свернул карту и расписался за выдачу. Настенные часы показывали начало одиннадцатого. Два часа туда, два обратно, ещё как минимум три в запасе. Выглядело разумно.

Ворота форта открывали под состав. Створки как у амбара, только в три человеческих роста и в локоть толщиной. Лязгнули засовы, полотно поехало в пазах в сторону, и из пещеры на свет вышел бронепоезд. Клёпаные борта, орудийные башни на крышах и по всей длине открытые амбразуры, а в них лица. Много лиц. За бронёй плотно, впритык, шли два товарных.

— Это что там, пассажиры? — Мария удивлённо смотрела на бронепоезд.

— Маги. Едут в Балтийск и по дороге постреливают. Единственный поезд в империи, из которого разрешено бить тварей прямо с пассажирских мест. Билеты у окон на него разбирают за месяц. Пестовская придумка: тварей вдоль ветки выбивают даром, охране экономия патронов и силы, а пассажирам сафари. Работает с самого открытия дороги.

Мы выкатились следом за вторым товарным поездом и у подножия ушли с насыпи на старую дорогу.

Город превратился в заросшие лесом развалины с торчащими тут и там каменными остовами. Дерево на крышах давно прогнило и упало внутрь, ещё десятилетия назад, рамы, двери, полы — всё истлело. Остались стены. Голые коробки в два-три этажа стояли вдоль широких прямых улиц, и по этим стенам город читался как по годовым кольцам: вот кварталы, горевшие во время прорыва тварей. Камень поплавился от высоких температур, а вот рухнувшие от времени осыпи, оплывшие и заросшие, а тут завал поперёк дороги, часть скалы упала, перекрыв проезд, а ведь ещё вчера этого не было, судя по карте.

Первый такой завал мы объехали по параллельной улочке. У второго пришлось спешиться и полчаса растаскивать камни и сучья, расчищая колею. Со стороны, наверное, чистая дачная идиллия: семейная пара разбирает упавшие деревья на дорожке к сараю. Если бы не стволы.

На мосту через пересохшую горную речку идиллия кончилась. Мост был каменный, горбатый, в три пролёта, и средний обвалился на наших глазах. Я успел только осадить «Урал», когда кладка впереди вздохнула, просела и ушла вниз, поднимая столб пыли.

— А как разведка ходит тут? — Мария смотрела на пролом.

— У них маги земли в группе. Подошли, усилили, прошли. Чинить насовсем смысла нет, считай, готовая ловушка для крупных тварей.

Обход по руслу съел ещё час. Два часа на дорогу превращались в четыре, потом в пять, и где-то между третьим завалом и обходом я перестал считать время до заката. К воротам уже не успеем даже в лучшем случае. Оставалось успеть к цели.

И ещё одно не давало покоя. Свежие завалы. Они явно образовались тут недавно, но кто их оставил и зачем?

Имение открылось на подъёме: разбитые кованые ворота с узором из переплетённых ветвей, за ними на склоне — белый двухэтажный остов с колоннами, одичавший сад. Родовое гнездо, каким его бросили в момент прорыва монстров.

Мы остановились и достали оружие. Сканирование показывало крупную тварь, которая двигалась прямо на нас. Она вышла со стороны бывшего сада.

Размером с лошадь. Костяные пластины по хребту. Жёлтые глаза.

Мария уже стреляла по монстру, и разрывные били в его пластины как в наковальню.

— Он не дикий! — крикнула она. — Прошлась даром: поверх звериного чужая хватка. Его ведут!

Тварь пошла на голос девушки, набирая ход. Я оказался в выгодном месте: монстр подставил мне бок и горло. Три разрывных под челюсть, в упор, в лобовую складку между пластинами.

Рёв. Земля дрогнула. Тварь осела.

Туша проехала по инерции ещё пару метров и легла поперёк дорожки — в трёх шагах от Машиного «Ижа».

На шее у монтра, утопленный между пластинами, был ошейник. Кожа, клёпки, костяная пряжка. Вот тебе и чужая хватка. Тварью управлял зоокинетик, значит, хозяин недалеко.

Огляделись и буквально сразу же начали читать следы вчерашнего боя. Начался он у дома: выбитые каменной картечью свежие оспины на старых колоннах, гильзы в траве, бурые пятна крови. А дальше бой переместился не в дом, а в сторону, вдоль скального обрыва за садом. Древние роды на передовых землях всегда рубили в скале схроны: если прорвутся твари, всегда есть, куда увести семью и отсидеться. Похоже, оборонявшиеся уходили именно туда, и уходили с толком.

Мы оставили мотоциклы у крыльца и пошли по следам боя.

За домом, у скалы, стояли каменные иглы. Частоколом, в человеческий рост, и дальше, рубеж за рубежом: у поворота дорожки, у флигеля, у самого обрыва. На иглах висели люди, как насекомые на булавках. Мелкие падальщики уже поработали, крупных до тел не допустил убитый нами страж. Видать, затем его тут и оставили, чтобы прикрывал тылы.

Два бронеавтомобиля стояли поперёк двора, оба развороченные. Колёса в грунте по ось, борта вспороты изнутри каменными клиньями, в кабине одного два тела.

Убитых я насчитал шесть, это были нападающие. Судя по гильзам, следам и брошенному вооружению, изначально их было около двадцати. У троих на предплечьях полноценные щупальца осьминога, не хвостики. Секта, и ранг не расходный.

Оборонялся явно сильный маг земли и, судя по применённым заклинаниям, просто с бездонным магическим источником.

Почерк такой я уже встречал. Средний форт в «Ухинске», пролом в стене, шесть каменных столбов, то и дело поднимающихся из земли.

Похожая манера это ещё не имя на все сто. Мало ли в колониях сильных магов земли. Но если Снежные здесь, то сходилось всё. И фора в полтора суток, и свежие завалы, и двадцать человек секты у него на хвосте.

Вход в старый схрон нашёлся за последним рубежом игл. Тёмный проём в скале, в полтора роста. Каменная плита выломана и отодвинута вбок.

Пыль у порога истоптана. Следы уходили внутрь. Первыми шли двое: шаг ровный, след в след. За ними — много, вразнобой, затаптывая друг друга.

Наружу не вышел ни один.

Солнце потянулось за хребет. До ворот крепости — пять часов пути, и ворота эти до рассвета не откроют даже чёрному плащу инквизиции. Ночевать посреди мёртвого города, который после заката наполнится ночными тварями, меняющими лица, то ещё удовольствие. Оставался проём.

Мы вернулись к мотоциклам и подготовились к спуску. Фонари из походных сумок, фляга с водой, галеты. Запасные патроны в подсумок и в карманы. Я проверил оба ствола. Мария — свой и нож.

— Готова?

Она кивнула.

— Пошли.

Я включил фонарь, и тьма проёма отступила ровно на шаг.