Пономаренко не поленился проводить нас лично. Шёл сбоку, на полшага впереди, как конвоир. Пуговицу он не трогал, вот это его и выдавало с головой. Руки за спиной, подбородок вверх, Евгений Анатольевич предвкушал зрелище и берёг силы до кабинета.

А я ведь собирался обедать. Пять дней архива даром не проходят, инквизиторская память — инструмент прожорливый. Держишь в ней разворот податной книги, сверяешь со вчерашним, подставляешь третий лист поверх второго, а источник всё это время тлеет на малом огне. Расход немалый и круглосуточный, а восстанавливается источник известно из чего — из тела. Тело своё берёт едой. К концу пятого дня я ел за двоих и всё равно не наедался, и вызов к начальству, пришедшийся аккурат вместо обеда, воспринял как личное оскорбление.

Мария шла с другой стороны и на Пономаренко даже не косилась. За время службы в гатчинском управлении она насмотрелась на его фокусы достаточно, чтобы очередной не удивлял. Подумаешь, повёл сдавать начальству. Не первый и не последний.

В вестибюле управления Пономаренко дождался, пока дежурный отметит нас в журнале, убедился, что добыча внутри и никуда не денется, и тут же прибавил шагу к лестнице. Доложить первым. Это святое.

А мы не спешили. К выходу шёл Волков, мы с ним пересеклись буквально в десяти метрах от стойки дежурного. Судя по папке под мышкой, куда-то собирался, да не дошёл.

— Игорь! — он схватил мою ладонь двумя руками. — Тебя уже под конвоем водят? Растёшь.

— Расту. Целый начальник отдела в провожатых.

— Завидую. А меня вот никто не провожает. Чего натворил-то?

— В архиве засиделся, — улыбнулся я. — Дим, не поверишь. Ты же знаешь, как я ненавижу эту архивную работу, а тут меня несло, и я это чувствовал, но останавливаться не хотел, я почти вышел на след Ордена Осьминога. Понимаешь? Не на расходники с татуировками одиноких щупалец, а на настоящий след. И в связке с сектантами — представь себе — Пестовы.

Волков присвистнул тихо, по-мальчишески.

— Ого! Высоко замахнулся.

— Осталось чуть-чуть, одна полка. Надо только санкцию получить.

Прозвучало это почти победно. Волков хлопнул меня по плечу.

— Ну иди, получай. С тебя, между прочим, графин и рассказ по минутам, я не забыл.

— За мной не заржавеет.

В приёмной нас встретил адъютант Ивана Ивановича — немолодой маг жизни, с выправкой отставного гвардейца. У Софьи Михайловны в Гатчине сидел такой же, только помоложе. Фон я поймал на нём с первого взгляда: ровное, плотное гудение артефакта под кителем. Глушилка от прослушивания. Работа у человека такая: половина того, что он говорит начальству, не предназначено больше ничьим ушам.

— Обождите, доложу, — сказал он и скрылся за дверью.

Пономаренко тут же устремился следом: не хватало ещё, чтобы о нас доложили без него.

Я сел на диван и глянул на настенные часы. Половина третьего. Живот отозвался на цифры недовольным урчанием. Я прикрыл глаза и проверил источник: полный. Пять архивных дней он тлел, а за утро добрал своё. Хоть что-то в порядке.

Адъютант вышел, кивнул: пора.

Временный кабинет у Филипенко был под стать хозяину: голые стены, стол, карта колоний и ни одной лишней вещи. Пономаренко вошёл за нами и повёл рукой на Марию как распорядитель:

— Адепт Черкасова, проходите, проходите. Вдвоём работали, вдвоём и ответ держать.

— Адепт мне не нужна, — сказал Филипенко, не поднимая головы от бумаг. — Подождите в коридоре, барышня.

Мария кивнула и вышла. Пономаренко тем временем уже примеривался к стулу у стены.

— А вы что здесь забыли, Евгений Анатольевич? С Вороновым я сам разберусь. Идите.

Пономаренко застыл на полпути к стулу, так и не усевшись. Вышел, аккуратно прикрыв за собой дверь, по тому, как мягко повернулась ручка, я понял, чего ему это стоило.

— Садись.

Я сел. Филипенко отложил перо и посмотрел на меня. Долго, без выражения.

— Пять дней в архиве, Воронов. Розыскное дело стоит. Коллеги жалуются на тебя, кляузы пишут. Чем занят?

— Иван Иванович, я работаю по линии Осьминога. И, кажется, вышел на род Пестовых, — я подался вперёд. — Мне нужен доступ к личным делам в нашем архиве, литерный фонд. И санкция опросить наследников по женским ветвям — имение под Новогородском. Два-три разговора, и я закрою вопрос: либо линия, либо пустышка.

Я ждал вопроса «зачем». Ждал торга. Ждал хотя бы «обоснуй».

— Нет.

— Но, Иван Иванович…

— Не копай под Пестовых.

Ни «пока», ни «сначала текущее», ни «подай выше по инстанции». Просто не копай Пестовых и всё.

— Но у меня след, я уверен, что на правильном пути.

— Поручение — Осьминог. Пестовы в нём не значатся, — он помолчал и добавил: — И в архив не суйся. Неделю. Зачастил, а не работаешь.

Я молчал и складывал. Про литерный отказ я Филипенко не докладывал, а он знал, куда я совался и обо что споткнулся. И не спросил зачем. Начальник управления не задаёт этот вопрос в одном случае: когда ответ ему не по чину. Литеру ставил кто-то выше Филипенко. А выше Филипенко в ордене стоят двое, и одну из них я знал лично. Выходит, я упёрся не в гриф. Я упёрся в политику, а за политикой всегда стоит власть — та, которой не задают вопросов даже гранд-мастера.

В дверь стукнули коротко, и, не дожидаясь ответа, вошёл адъютант, единственный человек в управлении, который мог себе такое позволить. Положил перед Филипенко серый бланк, наклонился и что-то сказал на ухо. Я мог бы усилить слух, но не стал тратить силы, его артефакт от подслушивания всё равно не пробить.

Филипенко прочёл бланк. Лицо поменялось буквально на мгновение и тут же приняло обычное выражение. По этому лицу вообще трудно читать, я только по вздувшейся на виске жилке понял, что новость ему принесли жуткую. Иван Иванович встал так резко, что грохнулся стул за спиной.

— Машину. Дежурную группу. Техотдел на выезд, — на ходу приказал он адъютанту. И мне, уже от двери: — Воронов, за мной.

— Что случилось? — спросил я, поднимаясь.

— Ночью вырезали охрану, — Филипенко уже снимал плащ с крюка. — Снежные пропали. Оба.

Снежные. Захар и Анна. «Надёжная охрана, какой в стране удостаиваются единицы», — так сказала Софья месяц назад. Выходит, эта охрана сейчас и лежит.

Мы пошли к выходу, и про запрет больше никто не вспомнил, стало не до него.

В дверях приёмной, будто почуяв, уже стоял Пономаренко.

Управление стекалось вниз на глазах: по лестнице гремели сапоги, во дворе один за другим заводились микроавтобусы. Кортеж собрался за минуты. Хорошо, что центральный колониальный архив находился в двух зданиях отсюда. Я с Марией успел добежать до мотоциклов и пристроиться в хвост колонны, когда она уже растянулась по набережной.

Ехали на окраину, в один из престижных пригородов Новогородска: улицы с липами, простые дворянские особняки в два-три этажа, при каждом стоял гостевой домик. Это не родовые гнёзда, а жильё преуспевающего служилого дворянства, каких в столице колоний десятки.

У нужных ворот уже теснились чёрные машины: три микроавтобуса, легковые с характерными инквизиторскими номерами и буквами: «РУН». Техотдел раскладывал на брезенте у калитки обломки артефакта — крупные, оплавленные по кромке. Купол тишины. Бой шёл ночью под колпаком, и квартал спал, ничего не слыша. Обнаружила пересменка, только в обед, по графику.

Снаружи дом стоял почти целый: пара разбитых окон на втором этаже да сорванная калитка. А вот внутри особняк представлял печальное зрелище. Прихожая выжжена до кирпича, лестница держалась на честном слове, копоть лежала по стенам языками — работали сильные маги и не церемонились. Охрана полегла вся, до последнего человека: у окон, у входа в подвал, на лестнице. Я шёл между тел и читал, что тут произошло, как открытую книгу. И чем дальше заходил, тем явнее бросалось в глаза, что не оказалось тел нападающих. А их тут полегло прилично. Вот бурое пятно во всю ширину коридора, такое не оставляет раненый, такое оставляет труп, пролежавший на месте не одну минуту. Вот волочильный след к чёрному ходу. Вот ещё пятно, у лестницы.

— Своих убитых унесли, — Филипенко озвучил это ровно, ни к кому не обращаясь.

У пролома в подвальной стене нас застал специалист техотдела.

— Господин гранд-мастер, разрешите доложить, — обратился он к Филипенко, — в подвале обнаружен подземный ход. Направление северо-западное, общая протяжённость порядка пятисот метров, выход на поверхность с обратной стороны рощи. Завален при отходе. Мы прошли по остаточной магии и колебаниям грунта: внутри пусто, никого. Вскрывать не стали — незачем. И ещё: завал пробовали разбирать до нас, у выхода следы работы. Бросили. Похоже, сильного мага земли у нападавших не нашлось.

— А лом? — спросил я. — Среди вещей в доме лом нашли?

Техник глянул на меня, потом на Филипенко — мол, это ещё кто? Филипенко коротко кивнул: отвечай.

— Никак нет. Инструмента такого не значится.

Вот и весь пазл. Захар и Анна живы. С тем усилением, что могла дать дочь отцу, тот и километровый туннель проложит. Значит, живы. И дверь так закрыли, чтоб никто не открыл.

— Евгений Анатольевич, — Филипенко уже стоял посреди двора, и голос его слышала вся усадьба. — Организация розыска на вас. Все силы управления. Розыск в целях защиты. Найти и охранять.

Пономаренко вытянулся и просиял так, будто ему вручили орден.

А я стоял и не верил. Ведь ещё перед нашим отъездом в заповедник этот человек наводил справки про Захара и Анну. Теперь он же возглавит их розыск, со всеми силами управления и со всеми докладами на своём столе. Совпадение? Возможно. Выводы по этому поводу делать преждевременно, но недоверие к этому мелочному интригану никуда не делось, и я положил его в копилку, где уже становилось тесно.

А следом пришла запоздалая мысль. Личные дела Снежных. Софья намекала. Пётр намекал. А я гонялся за родом Пестовых, хотя обязан был поинтересоваться Захаром.

Теперь на архив у меня запрет. И для кого-то очень вовремя.

Двор усадьбы начал пустеть на глазах: группы получали квадраты, машины разворачивались, Пономаренко раздавал направления с крыльца, как дирижёр, дорвавшийся до оркестра. Не причастных в колониальном управлении не осталось: поиском занимались все.

— Патроны? — спросил я Марию у мотоциклов.

— Шесть антимагических. Разрывных две дюжины.

— У меня и того нет. И ножи, — я вытащил свой рунный, повернул к свету. Руны на клинке едва теплились. Паша сколько раз бурчал: заряд держится две недели, изволь заряжать сам или являться на зарядку по графику. А у нас с последней зарядки как минимум семнадцать дней кармана да неделя сверху. — М-да… Хороши инквизиторы: ствол пустой, нож дохлый.

— Тогда в оружейку? — сказала Мария. — Пока нас не приписали к какому-нибудь квадрату.

Кивнул.

Оружейка колониального управления располагалась в цоколе левого крыла: решётка, стойка, за ней немолодой технарь в безупречно выглаженном халате без единой дырочки. Он принял ножи и посмотрел на нас поверх очков.

— Это как понимать? Разряд полный, ещё бы пару дней — и артефакт на выброс. Техотдел вам зачем графики пишет? Для стенки?

— Виноваты, — согласился я. — Обстоятельства.

— Обстоятельства у всех, — забухтел он, но уже нёс с полки два обменных ножа, заряженных, с ровным свечением. — А ножи потом мне восстанавливать.

Из глубины, из-за стеллажей, высунулась вторая голова, помоложе:

— Фёдорович, ты чего разошёлся? Это ж те самые из гатчинского управления, которые три недели попали в… — технарь замялся, видно, вспоминая, как теперь темпоральный карман называть, — в «объекте № 17».

— Те самые? — Фёдорович посмотрел на нас с новым интересом, и ворчание съехало на пол-октавы. — Тогда понятно, почему разрядились. Ладно. Что ещё нужно?

— Патроны. Антимагические и разрывные. И часы взамен изъятых Павлом Киселёвым.

Новые часы нашлись сразу — командирские, номерные, точно такие же, как мои прежние. Орден одевает и вооружает сотни магов, тут не до разнообразия. Я застегнул ремешок, завёл, сверил с настенными. Половина восьмого вечера.

Антимагических, с алыми насечками, Фёдорович выдал по две дюжины каждому, не забыв при этом изъять неиспользованные патроны у Марии. Разрывных отсыпал с полсотни. А потом сверился с журналом и посмотрел на меня как на недостачу.

— Воронов… Так вы у нас на довольствии не значитесь вовсе. У вас всё гатчинское. Непорядок. По колониальному управлению положено: плащ, револьвер, часы, нож. Часы и нож выдал. Получите остальное.

— У меня свой ствол.

— Свой — это свой, а положенное — это положенное, — он уже выкладывал на стойку кобуру с новеньким револьвером и свёрток с плащом. — Не хотите — пишите отказ в трёх экземплярах, с обоснованием.

Я оглянулся на вход: за нами уже образовалась небольшая очередь на получение патронов. Возьму. Я расписался и забрал, спорить с интендантской логикой себе дороже, а второй ствол карман не тянет. Мария наблюдала за моей капитуляцией с непроницаемым лицом, но глаза у неё смеялись.

Ночь мы отдали общему поиску, и запомнилась она мне не следом и не боем, а количеством чёрных плащей на квадратный километр Новогородска. Дальше всё словно в калейдоскопе. Адрес на выселках — плащи уже там, дом пуст с лета. Склад бывшего кучумовского подворья — у ворот микроавтобус, в микроавтобусе зевающий стажёр с журналом. Третий адрес — снова плащи. На телепортах встали усиленные наряды, досматривали всех, от купцов до молочниц, сверяли лица с ориентировками, груз — с накладными. Мышь бы не проскочила. К рассвету стало окончательно ясно то, что мне было ясно ещё во дворе усадьбы: так Захара не найдут. Так находят тех, кто прячется от инквизиции. А он с дочкой прятался не от нас.

В кабинет мы вернулись к семи утра. Мария принесла чай, пока я составлял бумагу. Я считал просто. Плюс два человека в этом котле не решали ничего, колония «Точка» с единственным крупным городом Новогородском не такая большая, размером с Новгородскую губернию на большой земле. И её сейчас прочёсывали три сотни чёрных плащей и ещё столько же практикантов. За Снежными пришёл не грабитель, за ними охотились сектанты спустя всего месяц после того, как Анну спрятали под лучшую охрану империи. И у меня была своя гипотеза, куда тянется эта нить. Проверка стоила три дня. Через три дня я либо вернусь с доказательствами, либо признаю ошибку и пойду по другому пути.

Рапорт я написал в шесть строк: магистр по особым поручениям убывает на трое суток для проверки версии об обстоятельствах исчезновения Снежных. Маршрут не указал. Намеренно. Бумага пройдёт через столы, а я слишком хорошо помнил, чем кончается сказанное при пятерых. По букве — чисто: подчинение у меня через голову любого здешнего начальства, и Филипенко к такому рапорту вопросов иметь не будет. Рыться начнёт разве что Пономаренко, из чистой стервозности. Ну и пусть роется, в шести строках не разгуляешься.

Сегодня всем в управлении не до бумаг: поиски. Пока сводки, пока доклады, пока чьи-то руки доберутся до входящих — у нас будет как минимум полдня форы.

Мария поставила передо мной стакан чая и села напротив, на краешек своего стола.

— Всё, поехали, — сказал я, чиркнув на листе подпись.

Она не спросила «куда» и «зачем». Спросила правильнее:

— Когда?

— Сейчас. Собери походное на неделю.

Рапорт я отдал дежурному под роспись во входящем журнале, всё по форме, комар носа не подточит. И через полчаса мы уже крепили у гостиницы походный инвентарь на мотоциклы. Скатки поперёк багажников, канистры на «Урал», сумки под сетку. Работали в четыре руки и молча: я тянул ремень, Мария уже подавала следующий, и со стороны это, наверное, смотрелось как погрузка семейной пары, выезжающей на дачу. Если бы не стволы.

Чёрный микроавтобус остановился на соседней стороне улицы, дверь откатилась, и через тротуар к нам пошёл Волков. В глубине салона, у дальнего окна, сидел Соколов, без плаща, тот лежал рядом на сиденье. Менталист смотрел на нас со своим всегдашним стариковским вниманием. Я кивнул, он ответил тем же, не меняясь в лице.

— А ты куда? — Волков окинул взглядом скатки, канистры, сетку.

— По городу.

— Не ври, — сказал друг без улыбки. — Ты обещал, что без меня пропадать надолго не будешь. Обещал?

— Обещал.

— Ну и?

Я затянул ремень до щелчка. Врать Димке я не хотел лет с двадцати, да и читал он меня как дежурную сводку.

— В Новоархангельск. Надо там проверить одно старое имение.

— Так ты всё-таки не бросил эту идею, — друг покачал головой.

— Нет. Мне кажется, Пестовы как-то связаны с Осьминогом.

— Осьминог, значит, — Волков задумался, глядя на мотоциклы. — А у нас зацепка. Помнишь рощу за усадьбой, куда выходил подземный ход? Там неподалёку ночью машину, оказывается, угнали. Нашли её только сейчас, брошена у железнодорожных складов. Вот едем туда трясти сторожей и грузовые ведомости.

Поездом, значит, ушли. Умно. Если на скоростной сели, то ушли ещё до того, как оцепление на телепортах заработало.

— Удачи в посках.

— И тебе. Вернёшься — дай знать. Сразу, слышишь?

Я кивнул.

Димка стиснул мне плечо, кивнул Марии и пошёл к машине. Дверь хлопнула, микроавтобус тронулся.

В кассе станции «Новгородская» барышня прошлась пальцем по книге брони и развела руками.

— Извините, сударь, но купе нет. Ни на этот, ни на вечерний. Сентябрь: студенты старших курсов на боевую практику едут за внешнее кольцо. Составы забиты на неделю вперёд.

— На ближайший сидячие есть?

— Сидячие есть.

— Два. И грузовые места для двух мотоциклов.

Барышня пробила билеты, шлёпнула штемпель и протянула их через стойку. Мотоциклы вкатили по пандусу в багажный, приняли под ремни, я расписался в ведомости.

Сидячий вагон пестовской дороги оказался не чета материковым: мягкие скамьи два-плюс-два, столики, багажные полки из светлого дерева. Две трети вагона занимали студенты, человек сорок, с зелёными кантами медицинской службы на форме, с горой одинаковых саквояжей на полках и спором про новые медицинские техники самолечения в бою и перспективы после выпуска.

Мы заняли свои места, Марию я пропустил к окну, забросив её сумку на полку.

Вскоре место напротив нас, через столик, заняли двое. Я тут же по привычке тронул их даром.

Семь. У старика с седой бородкой и веером морщин источник был седьмого уровня и явно раскаченный на поле боя, а сейчас он профессор одного из военных вузов. Рядом — пятёрка, и вот она удивляла: парню было от силы лет двадцать пять. Аспирант при профессоре, надо полагать. Пятый уровень в такие годы — этот дорастёт до седьмого или даже восьмого, дайте срок.

Я убрал щуп.

— Уж простите великодушно, потесним вас до Новоархангельска, — старик перехватил мой взгляд и улыбнулся. — Полунин Иван Михайлович. Кафедра полевой медицины. Конечно, хотелось бы в купе, да всё разобрано подчистую. Ещё повезло, что такие места достались.

— Воронов. Не потесните.

Поезд тронулся мягко, по-пестовски, и Новогородск за окном пошёл назад. Мария задремала у окна. Полунин разложил конспекты, аспирант уткнулся в толстый справочник, студенты в глубине вагона достали карты.

Через три часа над дверью мигнуло табло: «Портальный переход. Просьба оставаться на местах».

Фиолетовая дымка вошла в вагон с головы состава и покатилась по нему.

И в этой дымке над Марией вспыхнул контур.

Всего на долю секунды. Сквозь погасший на этот миг артефакт. Фиолетовый, густой, выше всякого красного.

Дымка прошла. Контур погас. За окном стояло другое небо.

Мария смотрела в это небо, ничего не заметив.

Я же один это вижу.

Бросил взгляд на соседей напротив.

Аспирант перевернул страницу справочника, не поднимая головы. Семёрка. Через столик. Лицом к ней.

Контур Полунин видеть не мог, так, как я, не видит никто. Но опытный маг жизни его уровня мог почуять другое, в тот момент, когда на долю секунды в переходе гаснет глухая тишина медальона Черкасовой.

Я посчитал переходы. «Павловск». «Ярцево». «Новоархангельск».

До конца дороги ещё два портала.