Телефон в номере стоял на тумбе у кровати: тяжёлый эбонитовый аппарат с диском. Я снял трубку и позвонил на ресепшен.

— Слушаю, — отозвалась барышня.

— Четырнадцатый номер. Закажите межмировой, Петербург, — и я продиктовал домашний адрес.

— Записала, сударь. Ожидайте у аппарата, соединение минут через пять.

Я сидел на кровати и смотрел на телефон. Пять минут — это она сейчас звонит на городской коммутатор; коммутатор отдаёт заказ узловой при портале; узловая гонит разговор через телепорт на большую землю, в Чусовой; из Чусового — в Петербург, районная станция, а уже от неё — в мой дом, первый этаж, аппарат в прихожей. Пять узлов, и на каждом при желании найдётся пара лишних ушей. У гражданской линии перед орденской есть одно честное преимущество: здесь хотя бы точно знаешь, что она не твоя и тебя точно где-то подслушивают.

В Петербурге сейчас половина пятого. Не страшно, сколько помню наставника, он поднимался ни свет ни заря, и эта деревенская привычка держалась в нём крепко.

Телефон ожил через три минуты.

— Межмировой, сударь. Ваш заказ, соединяю.

Щелчок, шорох, эхо запаздывало на полслова: миры между нами давали о себе знать.

— Слушаю, — хрипловатый, ничуть не сонный голос раздался в трубке.

— Это я.

— Игорь! — пауза вышла короче вздоха, но я её услышал. — Живой, — выдохнул наставник.

— Живой. Дела задержали, только вчера добрался до Новогородска.

— Ну и слава богу. Я уж прикидывал, кому там у вас телеграфировать.

— Не пришлось же. Как Петербург?

— По-осеннему. Дожди зарядили, студентов понаехало — с утра на набережной не протолкнуться, у булочной очередь.

Сентябрь, значит, и там вступил в права.

— Кстати, железки мои пришли? Обещали ещё до середины августа.

Запчасти к «Иж Планета Спорт» я заказывал ещё до командировки, по заводским каталогам, собирая всё недостающее: после того как два малолетних дарования разобрали мотоцикл на запчасти, Арсен вернул мне только двигатель и раму. Остальное, по иронии, доехало до гаража уже без меня.

— Пришли, куда б они делись, — заворчал Пётр. — Три ящика здоровенных. Санёк принял под роспись, а таскать позвал своих архаровцев.

— Тарасика с Карасиком?

— Их самых.

— И правильно. Они к судьбе этого мотоцикла причастны напрямую, пусть отрабатывают.

— Вот и я им о том напомнил, пока пыхтели, — в голосе наставника послышалось мстительное удовольствие. — И даже не проси, я не собираюсь заниматься твоими мотоциклами.

— Ты что, уже собираешь?

— Тьфу на тебя…

Фырканье в трубке вышло вполне довольное. Мотоциклы наставник не жаловал всю жизнь, но запчасти, готов спорить, сверил по описи до последней гайки.

— Загляни на днях к Саньку, — сказал я между делом. — У него чтиво появится по твоей части.

Пауза. Маленькая, на полвздоха, и оттого весомее любых расспросов.

— Загляну, — ровно ответил Пётр. — Почитаем на досуге. Что, опять инструкцию по сборке нового мотоцикла раздобыл?

— Ага, вот только разобрать её никак не могу.

— Хм…

— И ромашек купи. Полевых.

— Да… да, надо. Надо подарить.

Полевых — чтоб понял до конца. Есть в Петербурге одна железная дверь, и хозяйка перед ней из всех подношений жалует только полевые цветы, а из всех посетителей — тех, кто кладёт бумаги на место. В её хозяйстве хранится и то, чего ни в одном реестре не значится. Если на большой земле кто и подберёт быстро ключ к двадцати двум строкам, то это только Пётр, при помощи своих связей.

— Чуть не забыл, — сказал наставник. — Твой знакомый музыкант наведывался. Про тебя расспрашивал, о делах. Я ответил, что теперь ты в колонии служишь.

— Понял.

— А, может, его к твоему чертежу подключить? Глаз у него намётан, вдруг подскажет что-то дельное, сам знаешь.

Знаю. При знакомстве с музыкантом, вышедшем не самым дружеским, старые письмена нашлись и у него, так что помощь может оказаться не лишней.

— Можно, только показывай ему не всё сразу, убедись, что он в инжекторах хоть что-то понимает, — сказал я.

— Обижаешь, — хмыкнул Пётр.

Понял и это.

— Береги себя, Игорёк.

— Ты тоже. До связи.

Гудки. Я подержал трубку ещё секунду и опустил на рычаг. Разговор вышел правильный, сказано много, но в открытую ничего. Пусть на пяти узлах слушают про запчасти.

Привычно глянул на запястье — пусто. Вздохнул и поднял взгляд на настенные часы, они показывали без четверти девять. Надо будет на днях заглянуть в здешнюю оружейку: получить наручные взамен изъятых Пашей и заодно выбить антимагические патроны, а то я без них словно голый. Жалко Пашки тут нет, в Гатчине я всё решал через него. Ну ничего, техотдел не весь уехал в «Серов», кто-то и тут дежурит.

Я накинул плащ и вышел в коридор. Постучал в соседнюю дверь. Мария открыла уже собранная: волосы завязаны в аккуратный хвост, плащ в руках, сумка на плече. Я рассчитывал застать её за сборами — прогадал.

— Доброе утро. Дозвонился?

— Дозвонился. Идём вниз, расскажу за завтраком.

Столовая гостиницы смотрела окнами в сад: десяток столиков, за половиной — постояльцы. Публика пёстрая, и по одежде читалось, кто откуда приехал в столицу колоний. Выгоревший тропический хлопок, тяжёлое сукно северных миров, дорожные куртки с ремнями под кобуру. Двое за угловым столом выделялись столичным кроем большой земли, щегольские пиджаки, штиблеты не для трактов. Гости внимательно изучали меню с искренним удивлением. Понять их можно: климат в колониях разнообразен, у каждой свой, где-то растут ананасы, где-то кофе, где-то обычная пшеница с картошкой, а сюда, в центральную, свозится всё разом, и меню выходит такое, что у человека глаза разбегаются.

Я перехватил у Марии плащ и повесил на рогатый крюк около стола. Повесил, и только тогда заметил, что сделал это не думая. Свой, между прочим, бросил на спинку соседнего стула.

Заказали стандартный завтрак: овсяная каша, яичница с колбасой, свежий хлеб. Ей кофе, мне чай, без сахара.

— Пётр в порядке, — сказал я. — Ворчит, значит, здоров. Письмо дойдёт через пару дней, и он к нему готов.

— А мы?

— А мы сегодня идём за купчей. Межевые и податные книги, открытый фонд, литеры там нет.

— А если и купчая под грифом?

— Купчую не спрячешь. Земля платит подать, подать идёт по книгам, книги ведёт казна. Гриф можно повесить на род. На подать его не повесишь.

Мария помешала кофе, задумавшись.

— Двести лет записей по целой колонии. Это же недели.

— Это дни, если знаешь, что ищешь. Мы ищем одну межу и одну сделку. Архив уже открыт, — сказал я, отставляя пустой стакан, и сам услышал в голосе охотничью ноту, какой не бывало перед иным боем.

Мария подняла на меня глаза поверх чашки и ничего не ответила. Только уголок губ дрогнул. Мою ноту она тоже расслышала.

Здание столичного архива колоний было как две капли воды похоже на инквизиторское, только больше. Я заполнил требования, не дожидаясь подсказки архивариуса: межевые книги колонии «Серов», крепостные записи к ним, годы — от основания колонии и на полвека вперёд.

Пожилая женщина за стойкой прочитала, резко кивнув.

— Открытый фонд, — сказала она. — Обождите десять минут, подберу.

Вернулась она с библиотечной тележкой: тома в потемневшей коже, у иных корешки подклеивали с десяток раз, на двух бурые разводы от сырости, видно, архив топило. Разгрузил всё на стол у окна, под решётчатым светом.

— Бумага старая, листы не перегибайте.

— Благодарю.

Мы приступили вдвоём: мне межевые, Марии крепостные книги тех же лет. Работа пошла медленно, но верно, как разборка чужого тайника.

Записи двухсотлетней давности велись ещё на Новгородскую — так тогда писали столицу колоний, нынешний Новогородск. От старого имени нынче осталось разве что название станции — Новгородская. По одному написанию лист датируется не хуже, чем ствол по заводскому клейму мастера: увидел Новгородскую — речь про самое начало колонизации, первые межи, первые подати.

Пестовская межа нашлась к полудню, в третьей книге по земляному сектору: земли вдоль старой дороги на «Михайловку», те, в какие мы с Марией три недели назад забрались на мотоциклах. Рядом отсылка мелким писарским почерком: крепостная запись, год 1726-й, лист сто сорок первый.

— Маш, двадцать шестой год, лист сто сорок первый.

Она нашла раньше, чем я обошёл стол.

Купчая легла перед нами: побуревшие чернила, писарские завитки, сургуч по нижнему полю. «Лета тысяча семьсот двадцать шестого… продал вотчинную свою землю с угодьями, лесами и покосами, со строениями, что на той земле стоят…» Продавец — Дмитрий Пестов. Покупатель — род Сурковых.

— Сурковы? — Мария подняла бровь. — Впервые слышу.

— Вот и я впервые.

Дальше запись шла честь по чести. Межи перед продажей промерены заново, присяжный землемер поименован. Свидетели с обеих сторон, по три души, все с чинами и адресами. Цена прописью до копейки. Подать за год уплачена вперёд, о чём отдельная отметка казначейства.

Слишком честь по чести. Живые сделки такими не выходят: где-то торгуются, где-то спешат, где-то землемер прихворнул и межу промерили по старой описи. А эту бумагу писали так, чтобы к ней не возникло вопросов ни через десять лет, ни через двести пятьдесят. На века писали.

Мария уже вернулась от справочных шкафов с одной тонкой карточкой.

— Сурковы. В картотеке один лист: род мелкий, служилый, ни столбовых записей, ни жалованных грамот, ни единой тяжбы о меже, — она положила карточку поверх купчей. — Купили землю и всё, больше нигде не всплывают.

— Ни до, ни после, — я смотрел на завитки писарского почерка. — Род без имени и без истории покупает старую пестовскую межу.

Первое имя в цепочке я получил. Плохо одно: имени этого не знает никто.

Следующие дни слились в один, длинный и разграфлённый, как ведомость. Утром стук в соседнюю дверь, завтрак внизу, к девяти — архив: требование, тележка, стол у окна под решётчатым светом. Податные книги старых лет, за ними свежие, за ними реестры торговых домов и страховых контор. Обед в столовой, и снова вниз, до вечера, пока архивариус не начинал многозначительно греметь ключами у стойки.

Податные книги открыли то, о чём личное дело промолчало бы и без литеры, — размах. Платежи шли от десятков предприятий по всем кольцам: зельеварни, аптечные склады, заготовительные конторы по травам, перевозки, при них страховые общества. Я выписывал плательщиков столбиком, к вечеру второго дня столбик перестал помещаться на лист, пришлось заводить второй.

Мария втянулась незаметно, как втягиваются в чужое расследование: сначала подавала тома, потом стала читать параллельно и выкладывать выжимки.

— Гурьевы, — говорила она, не поднимая головы. — Управляющие по алхимической части. Вассальная семья, в ведомостях больше двух веков — и в нынешних податных те же Гурьевы, на тех же местах управляющих.

— Род Кучумовых — дело другое, он новый. Появился семьдесят лет назад и сразу принял вассалитет Пестовых, считай, всё это время занимается только поставками концентрата бурых водорослей. Судя по датам, с этого концентрата всё и началось. До этого момента подати у Пестовых скромные, после — рост год к году.

— Павловы, закупки и экспедиции. Последняя экспедиция у них общая с Пестовым — та, из которой Кирилл Павлович не вернулся. И Черепановы — инженерный род, проходят управляющими сразу по трём заводам и тоже возвышение семьдесят лет назад.

Я слушал и складывал. Из податных строк собиралась не история рода, а настоящая промышленная империя: сырьё из четвёртого кольца, варка в третьем, склады при дорогах, дороги свои. И империя эта, судя по фамилиям, работала по сей день: хозяина двадцать лет как нет, а вассалы стоят по местам, как караул, которому забыли скомандовать «вольно».

На перекрёстных ссылках начали попадаться первые секреты: «подробнее см. ведомость №…» — а ведомость по требованию не выдавалась, закрытый фонд. Открытые книги показывали деньги. Закрытые прятали, за что эти деньги плачены.

Вечером третьего дня Мария принесла сверху чай и бутерброды, поставила между томами, не спрашивая. Наскоро перекусив, я наклонился над её выпиской, положил ладонь на плечо Маши и заметил это уже потом, когда убрал. Она не отстранилась и не обернулась.

— Смотри, — сказала она. — Сурковы.

След Сурковых мы тянули параллельно основному, и к третьему дню он закончился. Подати с купленной земли род платил исправно лет тридцать, потом плательщики начали меняться: вдова, опекун при малолетнем, душеприказчик. Последняя запись казённая: выморочное имущество, наследников не объявилось, земля отошла в казну. Ещё через десяток лет казна отписала её под заповедник, и на этом бумаги замолчали навсегда.

— Род пресёкся полностью, — Мария закрыла том. — Все ветви, в одно поколение. Так не бывает даже в колониях.

— Бывает, если рода не было, — сказал я. — Купили землю, отсидели на ней тридцать лет для приличия и растворились, а земля ушла туда, где её никто никогда не тронет: в казённый заповедник. Соседу так не продают. Так продают тому, кто умеет исчезать.

Вслух я больше ничего не сказал. Про себя добавил. Похоже, Пестов продавал землю не Сурковым. Пестов продавал её Осьминогу, а Сурковы — перчатка, в которой Осьминог расписался на купчей.

Пономаренко разыскал нас на четвёртый день.

Он не поленился и самолично явился в архив. Зашёл при полном параде, огляделся с брезгливостью штабного и остановился у нашего стола.

— Вот, значит, как выглядит работа магистра по особым поручениям, — сказал он вместо приветствия. — Четвёртый день мне докладывают, что вы изволите заседать в архиве. Бездельничаете, Воронов?

— Работаю, Евгений Анатольевич.

— С бумажками двухсотлетней давности? — он выдержал паузу и извлёк из папки лист. — А между тем в колонии «Ухинск» нужно провести выездную аттестацию магов жизни. Колония важнейшая: каучук, лекарственные травы, всё имперское зельеварение из их компонентов.

— У меня розыскное дело от Гатчины. Особое поручение. Аттестации не по моей линии.

— Розыскное дело, — повторил Пономаренко с той интонацией, с какой возвращают фальшивую монету. — В архиве? А ведь ещё месяц назад аттестации очень даже входили в ваши обязанности. Приказ Ивана Ивановича, если запамятовали.

— Помню, — согласился я, — как высидел на них три дня и сорвался в Псков. Чем это кончилось, вы знаете лучше меня, ведь вашими стараниями я теперь служу в колонии. Ищите другого, я занят.

Пальцы Понамаренко нашли пуговицу и сделали два оборота, туда и обратно. Приказать он мне не мог и знал это. Магистр по особым поручениям подчиняется Гатчине через голову любого колониального начальства. Оставалось стоять над нашим столом и копить недовольство для доклада.

— Я отражу в рапорте, чем занят магистр Воронов, — пообещал он наконец.

— Отразите, — согласился я.

Пономаренко убрал своё направление обратно в папку, хлопнув ей, и ушёл, не прощаясь.

Проводил его взглядом и поймал себя на непривычной мысли, что как-то легко отделался. Ни приказа, ни комиссии, ни «бумаги на стол к вечеру». Неужели магистерская должность избавит меня наконец от допросов магов жизни? Даже не верилось.

А книги тем временем вели к вершине пестовской горы. Ведомости огненного сектора: металлургия и вагоностроение, в управляющих — Бадаевы. Сеть дорог отражена в нынешних податных, двадцать колоний со сквозным билетом. Экспресс до сих пор зовут Пестовским.

— Промышленный банк, — Мария зачитала оборот из сводки казначейства, — кредитует семь из десяти предприятий в колониях.

Про «Руссо-Балт» открытые книги молчали, но косвенные сведенья складывались сами. Поставки антимагического листа с пестовских заводов на большую землю шли на один-единственный адрес, а встречные платежи из столицы приходили аккуратные, ежегодные, похожие не на торговлю, а на дивиденды. Выходит, лучшие автомобили и броневики империи катаются не просто на пестовском листе: Кириллу принадлежала часть самого завода, и такая, что без него решений там не принимали. На языке банкиров — блокирующий пакет.

И почти на каждой второй позиции, где дело касалось антимагии, стояло одно и то же. Производство — «доступ ограничен». Состав — «доступ ограничен». Поставки в казну — «см. ведомость», ведомость закрыта.

Антимагия в империи водилась и до того, как ей занялся Кирилл Пестов, но всё это было по крохам, наперечёт, старыми запасами, о каких больше вспоминали, чем пользовались. А семьдесят лет назад её вдруг стало много. Лист для брони, припас, защитные контуры на машины от чужой магии и от тварей, у каких магия была с рождения. По податным книгам этот перелом читался как толчок, двинувший империю вперёд разом по всем кольцам, и локомотивом, судя по бумагам, шёл один человек — Кирилл Павлович Пестов. Грифы ложились кучно, в ту же эпоху — антимагия из пестовской диковины становилась государственным делом, барон через графа дорастал до князя. Туда же легла и литера на родовом деле: её возраст я прикидывал ещё по «третьему заведующему», и теперь два счёта сошлись.

Монополию такого веса не прячут от истории просто так. Её охраняют. Вопрос только — кто и от кого.

Пятый день я оставил под опись имений. Недвижимость рода собиралась по крохам из земельных платежей и к обеду легла передо мной одним листом.

Имений у Пестовых числилось прилично, как у всякого здорового рода. Первое, у Серова, продано, с него мы начали. Родовое гнездо — Новоархангельск, имение располагалось в городе, в старых ведомостях при нём числились алхимическая лаборатория и литейный двор. Последняя запись — «утрачено», подать снята, произошло это семьдесят лет тому назад, вместе с падением колонии «Новоархангельск».

— «Новоархангельск» держат до сих пор, — сказала Мария, глянув на мою выписку. — Колония пала ещё при жизни Кирилла Павловича Пестова. Два города были отбиты — сам Новоархангельск и Балтийск, соединили дорогой, между ними ходят бронесоставы. Остальные земли так и не чистили, дорого, да и незачем.

— Откуда знаешь?

— Хрестоматийный случай, его на лекциях по колониям разбирают. Единственная колония, откуда империя ушла, но не совсем.

Центральное имение стояло под Новогородском, действующее: подати шли исправно, плательщики — наследники по женским ветвям. Туда без высокой санкции не подъедешь, Мария оказалась права. Ещё с десяток имений поменьше, они значились при заводах по кольцам, почти во всех секторах.

И одна строка не вязалась с остальными: имение под Петербургом. На большой земле, куда род, судя по всем этим книгам, почти не ездил: ни закупок, ни тяжб, ни платежей столичным конторам — вся жизнь в колониях. Зачем колониальному роду дом под столицей, я объяснить не мог и разбираться пока не стал. В копилку.

А вот Новоархангельск объяснять не требовалось. Родовое гнездо, лаборатория, литейный двор и статус «утрачено» при живых наследницах. Руины, забытые на семьдесят лет, до них никому нет дела. Единственный пестовский адрес во всей описи, куда можно дотянуться, не спрашивая ничьего разрешения и не тревожа тех, кто ставил литеру.

Я сидел над листом и чувствовал: ещё немного, ещё одна полка, и я пойму, как Пестовы связаны с Осьминогом. И уж тогда получу санкцию, чтобы разворошить там всё.

— Воронов!

В дверях архива стоял Пономаренко. Таким довольным я его не видел, пожалуй, никогда. Улыбка до ушей, глаза довольные.

— Заканчивайте с бумажками, Воронов. Вас вызывает Иван Иванович, — Пономаренко выдержал паузу и произнёс с наслаждением, — и он вами о-о-очень недоволен.