Пономаренко долетел до нас раньше, чем тяжёлая дверь за спиной встала на место.

— Семнадцать дней! — голос ушёл под свод вестибюля и вернулся оттуда эхом. — Семнадцать дней, Воронов! А до этого ещё три дня без связи, без доклада, без санкции на самостоятельные действия!

Дежурный за стойкой у входа уткнулся в журнал так, будто решил дочитать его до конца прямо сейчас. Двое стажёров у доски приказов прилипли к циркуляру месячной давности и не отводили от него взгляд, пока гатчинская истеричка — Пономаренко, каким-то злым роком закинутый вслед за мной в колонии, не прошёл мимо.

Я молчал, а взгляд то и дело цеплялся за его пуговицу. Та ходила между пальцами начальника кругами, туда-обратно, нитки держались на честном слове. За время моего отсутствия он, похоже, укатал не одну. Хотя не думаю, что Пономаренко такой только со мной, просто я, похоже, единственный, кого он не выдрессировал плясать под свою дудку.

— Вам предписывалось старшим по званию выезжать с группой сопровождения! Полиция стояла в графике уже на утро! А вы вдвоём, на ночь глядя, на мотоциклах, на закрытую территорию! Самоуправство!

— Мы живы, объект найден, охрана секты уничтожена, — сказал я. — Остальное читайте в рапорте.

— Вот! — его палец взлетел к моему лицу и завис. — Вот об этом и разговор. Рапорт. Я запросил объяснительную по факту вашего отсутствия, и что мне отвечают? Что рапорт магистра по особым поручениям следует сразу в Гатчину. Напрямую. В обход меня!

Я слушал крик и прикидывал, из-за чего весь этот цирк. Начальник колониального отдела внешнего кольца, так теперь звучала его должность. Самая низшая руководящая должность в колониях, Евгений Анатольевич. И уж точно ниже, чем заместитель начальника столичного отделения. Колония «Серов» с заповедником в его зону ответственности ну никак не входила. Это мир второго круга, по-простому — среднего кольца. Я же со своими особыми поручениями подчиняюсь напрямую Гатчине через голову любого начальника в колониях, и весь его крик сейчас — это не про дисциплину. А про то, что нашли объект века, но отчёт пойдёт мимо его стола. Единственное, что он вправе с меня спросить — это путевые листы да отчёт по казённому имуществу.

— Распоряжение советника Соколова, — сказал я. — Он старший по объекту. Вопросы к нему.

Пуговица замерла. Задавать вопросы главному менталисту ордена Евгений Анатольевич не стал бы и под конвоем.

— Аркадий Платонович, безусловно, в своём праве, — голос Пономаренко сел на пол-октавы и пошёл ровнее. — Однако я вправе затребовать у вас оперативную документацию: путевой отчёт, расход средств, топлива и артефактов. Состояние казённого имущества: плащ, снаряжение… — взгляд прошёлся по мне сверху вниз и зацепился за запястье. — Где ваши часы, Воронов? Часы — обязательный атрибут нашей формы.

— Изъяты техническим отделом под протокол. Номер акта запросите у Киселёва.

Про то, что мои часы теперь первое вещественное доказательство кармана за шкалой и лежат в кармане Пашиного халата вместо сейфа, я уточнять не стал. В описи такой графы нет, а Пономаренко это знание сейчас ни к чему.

— К вечеру всё перечисленное должно лежать на моём столе.

— К вечеру будет, — согласился я. — Мы с дороги, почти три недели на ногах.

Он смерил взглядом меня, потом Машу. Напарница стояла на полшага сзади, смотрела на Пономаренко с тем спокойствием, с каким смотрят на осеннюю морось — неприятно, но зонт есть.

— Адепт Черкасова, с вас путевой отдельно. Вы же, насколько я помню, Воронова сопровождали не с первого дня его выезда. Маршрут, расход, артефакты.

— Будет, — сказала Маша, кивнув.

Пономаренко развернулся и пошёл к лестнице. Его пальцы опять потянулись к пуговице, но он вовремя отдёрнул руку и сунул в карман. Спину он держал подчёркнуто прямо, как человек, который отступил, но отчаянно хочет выдать это за победу.

Я пошёл в сторону дежурной стойки спросить про кабинет, но Маша перехватила меня, взяв под руку.

— Ключи от кабинета я уже получила. Идём.

Пока я разбирался со складами сектантов и проверял дом Берёзова, Маша уже успела обжиться в кабинете. Я уже был тут, новый кабинет вдвое больше гатчинского: два стола друг напротив друга, шкаф, вешалка, окно на набережную и небольшой диванчик. Три недели назад он стоял пустой: казённая мебель да запах свежей краски.

Сейчас же на столах уже лежали аккуратные стопки протокольных бланков и чистой бумаги, строго выровненные по краю, стаканчик с десятком идеально наточенных карандашей, ручки, скрепки и прочая мелочёвка, так необходимая для бумажной работы. И когда Маша только успевает? В Гатчине за такой же порядок на моём столе я ей, помнится, выговорил.

Я бросил плащ на стул и только потом понял, что сделал это не думая. Стол у окна оставил ей, там свет лучше и вид на воду. Раньше бы наверняка занял именно это место, но сейчас уступил лучшее ей.

Уселись, разложились, и, не сговариваясь, взялись за отчёты.

Первый рапорт — официальный, подробный, в Гатчину, как велел Соколов. Всё, как ему рассказывал, но с предысторией, начавшейся за пару дней до спуска в подземелье храма. Склад, дом Берёзова, погоня по городу и устранение попаданца в «Павловске», ни слова о своих домыслах, только холодный отчёт. Далее зацепка за фотографию и выход на лагерь сектантов, бой, спуск, зал, коридор, камера, библиотека. Первый вывод за весь отчёт об «объекте № 17»: час сорок внутри обернулся семнадцатью сутками снаружи. Описал всё, что видели глаза, кроме боковины одного шкафа.

Закончив, я отложил ручку, размял пальцы и достал блокнот. Вторая бумага не значилась ни в какой описи. Перегнал рез начисто на свежий лист, знак за знаком, сверяясь через инквизиторскую память: двадцать две строки, осьминог, черта наотмашь. Работа шла медленнее, чем в камере при керосинке, не спешил, перенёс всё точь-в-точь. Оригинал остался в блокноте, во внутреннем кармане. Чистовой копии предстояла дорога без плащей и без грифов. Я сложил бумагу в конверт, ещё без адреса, и убрал во внутренний карман, вместе со своим блокнотом.

Маша за своим столом писала путевой отчёт для Пономаренко, изредка поглядывая в мою сторону, ни о чём не спрашивала и не комментировала. Через час поставила передо мной стакан чёрного чая, крепкого, без сахара, как я люблю.

Дальше пошёл отчёт для Филипенко и формально для Софьи Михайловны, которая, как я понял, сейчас уже в Гатчине, доклад, вероятно, догонит её орденской почтой, прямо после того, как его изучит Иван Иванович. Здесь я написал про рез: свежие кромки на старом дереве, копия при мне, планирую расшифровать своими каналами, через надёжный, проверенный источник. Дописал, перечитал и только потом поставил подпись.

Дальше взял бланки расходных ведомостей и наскоро набросал отчёт о расходе средств, топлива и артефактов. Бумага, которую Евгений Анатольевич действительно имел право требовать.

Закончил как раз в тот момент, когда за окном пролетела жирная чайка и громко завизжала прямо напротив.

— Через час вернусь, — сказал я, вставая из-за стола, и положил Маше на стол бумаги для Пономаренко. — Сдай ему, когда будешь свои относить.

Маша лишь молча кивнула, не отвлекаясь от писанины.

Я сдал отчёт адъютанту Филипенко и вышел из здания. Главпочтамт колоний находился в квартале от управления, на той же набережной: гулкий зал с высоким потолком, десяток окошек. Подошёл к свободному и, взяв ручку, вывел адрес печатными буквами: Петербург, Фонтанка и дальше номер дома через два от моего. Это послание должно было попасть в руки Санька. Была старая договорённость, что вся корреспонденция от отправителя И. В. копится у него, пока за ней не придут.

Внутри лежал лишь лист с копией надписи, без единого слова — сама письменность древних скажет наставнику больше любой приписки.

Барышня в окошке кинула конверт на весы, налепила марок на половину лицевой стороны и придавила штемпелем. За всё взяла четвертак с двумя полушками.

— Ночью уйдёт на большую землю, — сказала она. — Дня через три-четыре доставят, если в Чусовом затора не будет.

Я кивнул, поблагодарив.

Три-четыре дня против «будут года два разбираться со своими словарями», как сказал техотдел про входной камень. Гражданская почта обгоняла имперскую науку на пару лет, и никто в этом зале не подозревал, какой груз только что приняли за несколько монет.

Я вышел на набережную. От реки тянуло приятной прохладой и рыбой. Постоял немного, глядя на воду и двух рыбаков, удивших с пустой пристани.

Завтра надо будет позвонить Петру. Сказать, что жив, и что орденская бюрократия жива не меньше меня. Узнать, как у него самого дела после «Орска». Порасспрашивать насчёт запчастей для «Ижа», которые должны были доставить две недели назад. И обронить между делом, что у Санька для него будет чтение.

Разница с Петербургом — четыре часа, но это не помеха, наставник всегда просыпался ни свет ни заря.

Обратно я шёл тем же маршрутом. У правого крыла управления из полуподвальных окон потянуло казённой кухней: чем-то мясным, выпечкой и капустой. Только тут я сообразил, что до сих пор не позавтракал, а последний раз ел на полевой кухне в заповеднике, потом поезд, кабинет, бумаги.

Маша сидела за своим столом и точила карандаш, который, на мой взгляд, в заточке не нуждался. Бумаг для Пономаренко уже не было.

— Сдала?

— Сдала. Он листы пересчитал. Дважды, — девушка сдула стружку в корзину, — а ещё расписку с меня взял, что твои казённые часы я не получала.

— М-да… — невольно вырвалось у меня. — Обедала?

— Нет.

— Идём.

Столовая управления к четырём часам оказалась полупустой: обед прошёл, до ужина далеко, у раздачи скучала подавальщица. Она глянула на нас, на плащи, потом ещё раз, уже на лица, и, налив хорошие порции борща, положила Маше котлету покрупнее. Слух про семнадцать дней, выходит, дошёл и до раздачи. За дальним столом двое давешних стажёров склонились над стаканами и так старательно на нас не смотрели, что смотрели, считай, в упор.

Слухи — та же течь, только безвредная. Ход у них всегда один: вестибюль, дежурка, столовая, ну и конечно курилка. К вечеру пропавшую и вновь появившуюся пару обсудит всё здание, к завтрашнему утру — половина штабных семей в городе.

У самой кассы я поставил Маше на поднос стакан компота из сухих груш. Только за столом, когда мы уселись, до меня дошло, что я запомнил, какой она берёт. Раньше я запоминал такое разве что про оружие.

Ели молча, не спеша. Потом я вытер пальцы, достал из внутреннего кармана снимок и положил его между тарелками.

Трофейная карточка жила у меня с самого «Павловска». Восьмигранный храм из светлого камня, ещё не заросший растительностью до неузнаваемости. На ступенях представители старых родов: Барсуков, Черемшины и, если верить Насте, — Пестов.

— Ты не сдал её? — спросила Маша.

— Как видишь, — я ткнул пальцем в храм. — База секты стояла на земле первого имения Пестовых. Того, с которого началась история рода в колониях. Мы с тобой эти руины ногами прошли.

— И с той земли Пестовы ушли более двухсот лет назад, — ровно сказала она. — Продали и ушли. Одинокая случайность.

— Одинокая, — согласился я. — Точка — ещё не линия. Любой дознаватель это в лицо скажет. Я и сам себе это говорю.

И всё равно считал. Пестовское зелье первой помощи у меня в сумке, лучшее из лучших. Пестовский экспресс разъезжающий по внутренним кольцам под двести пятьдесят в час. Пестовская антимагия до последнего грамма лежит под учётом инквизиции, и смотрители секты дохнут именно от неё. Храм стоит на старой Пестовской меже, куда роды съезжались, покуда Пестовы держали землю. Картину с этим храмом сожгли семьдесят лет назад, и занялось не от свечи. Возможно, убирали лишние улики. А сам Пестов сгинул за внешним кольцом, прямых наследников нет, его империю поделили сёстры.

— Один раз — случай, — сказал я вслух. — Два — совпадение.

Маша повернула снимок к себе, посмотрела на храм, на людей у ступеней. Вернула назад и отпила компот.

— Хорошо, пусть линия. Что она тебе даёт? Род один из самых могущественных в империи. Аптеки, дороги, мануфактуры — да много там ещё чего. К таким без санкции не подъедешь.

— Подъезжать и не буду. Мне пока нужно одно: понять, кто к кому пришёл.

— Ты о чём?

— Храм допетровский, ему не одна сотня лет. Имению — двести с небольшим. Либо Пестовы сели на землю, где уже стоял храм, и знали, на чём сидят, — тогда вся их алхимия и вся антимагия могут расти из того же корня. Либо не знали, и тогда это правда совпадение, и я зря копаю в ту сторону. Ответ лежит в бумагах: купчая на землю, межевые книги, родовое дело. Кто продал, кому, когда, что зафиксировано в описи угодий. Инквизиторский архив здесь в полуподвале, — я спрятал карточку в карман. — Магистру по особым поручениям положен допуск почти всюду. Пойдём.

Архив занимал полуподвал правого крыла: окна под самым потолком, за решётками, стеллажи уходили от света вглубь, вдоль стены картотечные шкафы с латунными рамками. Пахло пылью и сургучом. У входа стойка, за ней — сухонький старик в нарукавниках.

— Извольте заполнить требование, — он подал бланк прежде, чем я открыл рот. — Фонд, опись, основание.

Я заполнил. Личные дела рода Пестовых. Основание — розыскное дело, номер, подпись: магистр-инквизитор по особым поручениям.

Старик прочитал требование дважды, поверх очков глянул на меня, потом на Машу.

— Личные дела рода Пестовых, — повторил он, будто взвешивая слова. — Обождите, сударь. Надлежит уточнить.

И ушёл между стеллажами, неся бланк перед собой как поднос.

Уточнял он не по описи. Из глубины подвала, из-за шкафов, дважды простучал телефонный диск, раз длинно, потом короче. Голоса я не разбирал.

Пока ждали, я выдвинул ящик справочной картотеки, решил проверить знакомые роды. Барсуковы: фонд, опись, годы, всё честь по чести. Черемшины — то же самое, даже пухлее, с пометкой о пожаре и утратах. Истории местных родов лежали в этом подвале нараспашку: бери и читай хоть родословие, хоть тяжбы о меже.

Ящик на «П» пошёл туже, словно им пользовались реже. Пестовы в нём нашлись, но там была лишь одна пожелтевшая карточка и вместо номера фонда на ней значилось: «Выдача по особому разрешению». Ни описи, ни годов.

Маша у стойки изучала прейскурант копировальных работ с таким вниманием, словно собиралась заказать копии всего подвала. Ждали мы минут десять. Для «уточнить по описи» уж больно долго.

Старик вернулся и положил моё требование на стойку, отодвинув от себя как чужое.

— По родовому фонду Пестовых доступ ограничен, — сухо сказал он. — Литерный гриф. Вашего допуска недостаточно, господин магистр.

— Кем наложен гриф?

— Не могу знать. Литера столичная, наложена давно, я при ней третий заведующий, — он помолчал и добавил без всякого злорадства, даже с сочувствием: — по такой литере и начальник управления запрашивает по инстанции. Через Гатчину.

Я стоял и не сразу поверил услышанному. Как так-то? Даже для начальника управления к этим документам доступа нет. Вспомнился сразу императорский архив в Петербурге, откуда убирали все упоминания про Орден Осьминога. А тут ещё и про третьего заведующего сказано было. Заведующие в таких подвалах сидят подолгу, лет по двадцать. Выходит, литере лет так под шестьдесят, а то и больше. Пестов сгинул за внешним кольцом двадцать лет назад. Гриф старше. Кто-то очень давно решил, что про Пестовых читать не нужно, как и про Орден Осьминога. Ни мне, ни кому-то ещё.

Идти к Филипенко напрямую? Иван Иванович либо откроет фонд, либо спросит, зачем мне род, не проходящий ни по одному из моих дел. И в обоих случаях вопрос, заданный вслух, разбудит тех, кто литеру ставил. Нет уж. У архива, как у всякого дома, парадная дверь не единственная.

— Требование подошью в журнал отказов, — старик уже писал в разграфлённой книге. — Так положено, не обессудьте.

Вот и след. Кто литеру ставил, тот теперь и узнает, что ею интересовался магистр Воронов. Отменить это я не мог: порядок в архиве держится крепче, чем в ином гарнизоне.

— Благодарю, — сказал я и пошёл к лестнице.

Маша молчала до первого пролёта. На втором спросила негромко, в спину:

— И что теперь?

— Ничего, разберусь, — я не обернулся. — Можно отследить купчую, она не только в личном деле значится. Землю у нас меряют, продают и облагают податью, а податные да межевые книги лежат по другим шкафам, в менее закрытых архивах. Найду.

Она поднялась ещё на пролёт.

— Почему ты так вцепился в Пестовых?

Я мог рассказать про императорскую библиотеку, про снимок, про межу, про литеру старше моего рождения, но это был не ответ.

— Чутьё.