Прошёл за металлические клети, в которых сектанты везли украденных людей, направляясь в тёмный угол, где угадывались очертания деревянных ящиков.

Я подошёл ближе и пнул ногой ближайший. Тут же из темноты мне под ноги метнулся комок бурой шерсти.

Палец на спуске замер, не нажав.

Комок пролетел у самого пола по днищу кузова, отскочив на длинных задних лапах, как заведённая пружина. Он ушёл в тростник у воды. Только метёлки качнулись и встали.

— Кто это был? — Мария оглянулась, так и не опустив револьвер.

— Тушканчик из «Кержака». Патроны на эту крысу тратить жалко. Хотя Быков, мой бывший напарник, говорил, что они вкусные, — я поставил автомат на предохранитель и закинул на плечо.

— Фу… — наморщила носик девушка. — Мне кажется, крыса покрупнее будет. Как он вообще тут оказался?

— Видно, запрыгнул в портал, когда грузовики с сектантами перемещались, или когда Захар уходил.

— Ну да… — выдавила напарница, пряча револьвер в кобуру.

Я вытащил на свет, к краю кузова, все три ящика и открыл первый.

Еда. Сухпайки в плотной бумаге, банки, галеты в пачках, мешочек чая. Ящик заполнен от силы на четверть. Я прикинул на глаз: на троих недели на полторы, если экономно.

Второй ящик загремел стеклом. Пойло и эликсиры. Бутылочки разных размеров и цветов, многие початые, клейма на боках вразнобой: кто что урвал по дороге, на то и рассчитывали. Я перебирал, читая названия у горлышка. Зелёные целебные Пестовской мануфактуры — две штуки, пломбы целы. Мутно-фиолетовый энергетик — тоже Пестов. Переложил их в ящик с припасами, остальные оставил и отодвинул от борта.

Третий — поломанные амулеты и ошейники подчинения, оплавленные артефакты, обрывки цепочек. Хлам. Я приподнял один — по руке прошла слабая щекотка, фонит даже разбитый.

— Видишь? — я кивнул на хлам. — Из-за него ты фон не читала. Битые артефакты гудят даже мёртвыми.

Я закрыл и отодвинул ящик.

— А почему другие пузырьки не берёшь? Там целые ещё были, не начатые.

— Потому что это ширпотреб. «Феррейн», «Кёлер», «Пель». На колониальный рынок льют бочками. От «Феррейна» полдня знобит, «Пель» горчит так, что лучше и не пить. Эти, — я спрыгнул и понёс к кострищу первый ящик с припасами и тремя склянками, — Пестовские. Эталон качества.

Маша посмотрела на ящик с зельями ещё секунду, но спорить не стала.

— Идём к костру, — сказал я. — Поедим по-человечески.

Я поставил ящик с припасами около Петра и пошёл за дровами. Сектанты притащили их с собой из «Ухинска». В основном это были обрубки тропических стволов, тяжёлые, смолистые, для здешней болотной сырости в самый раз.

Костёр зажёг бензиновой зажигалкой. Латунный корпус с вмятиной и гравировкой ордена на боку. Пётр сунул её мне в руку в день, когда я перешёл из адептов в мастера. Сказал тогда: «Спичкой пусть в отчётах чиркают. В поле держи огонь под рукой». Покосился на наставника: тот сидел у кострища на бревне, смотря в одну точку.

Огонь занялся неохотно: дерево успело отсыреть. Но через десяток минут над костром уже висел котелок с торфяной водой, а ещё через полчаса я раскладывал по трём железным мискам кашу с тушёнкой. На огне же закипала новая порция воды для чая.

Первая еда больше чем за сутки показалась просто сногсшибательной. Даже галеты не ощущались такими пресными, как всегда. А вот чай отдавал железом.

Усевшись рядом с Петром, я протянул миску, но он никак не реагировал. Тогда я свободной рукой нащупал активатор.

— Ешь, — повторил я.

На этот раз Пётр взял миску. Ложка пошла ко рту мерно, как метроном. Глаза открыты и смотрят вперёд, но мимо огня, мимо меня. Старик жевал и глотал, и всё в нём работало правильно, но вот воли не было.

Восемь лет вместе. Тысячу раз сидели вот так у костра во время многочисленных выездов в отдалённые точки империи. Он научил меня всему, что я знал в оперативной работе. А теперь наставник ест из миски по команде амулета, что лежит у меня в кармане, и не вспомнит об этом, пока снова не станет собой.

Я перевёл взгляд на огонь, подбросил веток, а потом взял свою порцию и начал есть.

Маша грызла крекер и вдруг повела головой в сторону, к ближайшему грузовику.

— Он там. Под колесом.

Она отломила небольшой кусочек от галеты и положила на ладонь, вытянув руку.

Зверёк не показывался долго. Потом — рывком: не было — и вот он у самой ладони, схватил крекер, и снова нет. Появился метрах в десяти, на ящике, сел столбиком и принялся грызть, держа добычу в передних лапках. Глаза-бусины смотрели на нас, не мигая.

— Зачем кормишь? — спросил я.

— Не знаю, — Маша пожала плечами. — Он просто милый.

Минут через десять, когда мы уже потягивали болотный чай, зверёк снова возник у Машиного колена. Она опустила руку и провела пальцем по бурой спинке.

— Какой же он всё-таки хорошенький.

— Осторожнее, — сказал я. — Тушканчики заразу переносят. Смотри, чтоб за руку не цапнул.

— Не укусит.

Напарница продолжила гладить зверька. Ему это начинало нравиться: прижал к телу огромные уши-локаторы и прищурил глаза.

Я наклонился и потянулся погладить тоже. Зверёк дёрнул мордой, оскалил мелкие зубы и щёлкнул ими у самых моих пальцев. Я отвёл руку.

— М-да… Чем-то я ему не понравился.

— Он боится тебя.

Маша почесала зверьку под подбородком, и тот закрыл глаза, вытягиваясь.

— А их вообще кто-то держит дома? — спросила девушка.

— В колониях часто заводят. Дети их обожают. Зверёк неприхотливый, ест, что дашь, на руках сидит. У одного очень влиятельного фабриканта жил такой, говорят, всю жизнь с ним на плече ходил.

— А зачем везде с собой брал?

— Польза от него есть, — я подбросил ещё одно полено в огонь. — Зверь чует беду раньше человека. Где маг чужой, где тварь крупная, где засада — он стрекочет или замирает. Тот фабрикант всегда с ним ходил и на совещание брал: захрипел зверёк — значит рядом что-то не то. А тебе в детстве подобных историй не рассказывали?

— Нет, — Маша качнула головой, — не слышала такого.

— А мне отец рассказывал, — я подлил себе чаю. — Семья у меня на Сахалине жила, а отец вечно пропадал в колониях, месяцами. Как-то вот про тушканчика говорил, я запомнил. У него ещё кличка была… — я пару раз щёлкнул пальцами вспоминая. — Мотя.

— Мотя, — повторила Маша и усмехнулась зверьку у колена.

— А что с тем фабрикантом сталось? — спросила она, протягивая мне пустую кружку.

— С Пестовым? — я налил ей чаю, добавил Петру. — Начинал он с родовой зельеварни, довёл рецепт до совершенства. А поднялся на железной дороге: вся колониальная сеть его.

— Один человек, и все дороги его? — Маша подняла брови.

— Один. Без его рельсов тут ничего не ездит, — я помешал угли. — Но главное у него другое. Антимагия.

Маша внимательно слушала, не торопила.

— Оружие, пули, блоки для военной и гражданской техники. Это он открыл антимагическое вещество. И додумался ставить защитные контуры не на человека, а на машину. Броневики для колоний, а также представительские машины «Руссо-Балт» выпускают с его блоком антимагии. Такую машину ни один маг вскрыть не сможет, блок гасит чужое колдовство ещё на подходе. Хоть весь день перед ней камлай — впустую.

Маша перестала чесать зверька.

— Как наши антимагические пули? Это же идеальное оружие инквизиции против магов!

— Идеальное. Поэтому их и не купишь, — я качнул кружкой. — Весь антимагический припас под учётом, до последнего патрона. Каждый — в реестре, с номером. На руках только у инквизиции, и то по счёту, под роспись, сдал стреляные гильзы — получил новые.

Напарница кивнула, внимательно слушая.

— Если хоть один ящик такого пропадёт, считай, в империи тревога поднимется. Так как с этими патронами можно в одиночку положить отряд магистров и уйти. Поэтому за ними и следят строже, чем за иными артефактами.

— А Пестову, выходит, было можно. Раз он их делал.

— Делать — делал. На руках держать — нет, — я покачал головой. — Даже ему. Заводы под инквизиторской печатью с самого их основания, готовое сразу на склад под замок. Хотя, может, и была у него договорённость о небольшом арсенале, чтобы в экспедиции брать.

— А почему «была»? Где он теперь?

— Сгинул, — я пожал плечами. — Ушёл за внешнее кольцо лет двадцать назад, в очередную экспедицию за диковинами, и не вернулся. Ни тела, ни вести. Наследников прямых нет. Империю между собой поделили его сёстры: кто-то из них теперь и держит заводы, рельсы, патронные линии.

Маша смотрела на огонь и молчала. Зверёк перепрыгнул к ней на сапог.

Я хотел добавить ещё что-то, но осёкся.

В груди что-то шевельнулось. Будто в пустой комнате, где давно гуляло эхо, кто-то поставил первый предмет.

Почувствовал тепло внутри и замер с кружкой в руке.

— Что случилось? — Маша вскинула на меня глаза. Лицо она прочла раньше слов.

— Источник, — сказал я, расплываясь в улыбке, — сформировался, теперь наполняется.

Прикрыл глаза и прислушался к себе, как будто изучал кого-то другого. Источник прощупывался, но крохотный, магической энергии в нём было на самом дне, не больше напёрстка. Одна капля на дне огромного ведра.

— Сколько времени на это уйдёт? — спросила напарница.

— Посмотрим, — я открыл глаза. — А пока надо терпеливо ждать, думаю, неделя. Может, чуть меньше, может, больше. Каналы ещё плохо разработаны.

— А подстегнуть никак?

— Никак, — я качнул головой. — Пока первый раз до краёв не наберётся, дармовой энергией от макров его не наполнить, можно слабые каналы сжечь. Так что пока остаюсь немагом.

Девушка допила чай и поставила кружку рядом.

— Что будем делать дальше? — поинтересовалась она.

— Надо разобрать припасы. Посмотреть, что у нас есть и надолго ли хватит.

Мы скинули в деревянный ящик всё, что было с собой съедобного. Разложили по кучкам. Банки, галеты, сухпайки, чай, сахар. Я посчитал вслух, поделил на дни.

— Дней на десять точно должно хватить, — сказал я. — Если растянуть, то и на две недели.

— А потом?

— А потом думать будем. Сейчас обыщем тут всё ещё раз. Кабины, палатки, мешки, — я поднялся. — Смотри внимательно. Может, повезёт, и найдём завалявшийся свиток телепортации. Тогда сами уйдём, никого не дожидаясь.

— А как же сбежавший Артём? Он же может предупредить?

Я пожал плечами:

— Значит, будем ждать Захара и группу зачистки из инквизиции, а это может затянуться.

Маша кивнула и, положив на ящик небольшой кусочек крекера для зверька, пошла обыскивать южную часть острова. А я направился к северной, где у самой воды стоял притопленный грузовик с задранным капотом.

Обыскал две машины и принялся уже потрошить выставленные у кузова ящики, когда в центре лагеря у костра резко и громко застрекотал зверёк.

Я обернулся.

Между дровами и ящиком с едой ползала змея.

Толстая, с руку, серо-зелёная, с тёмным узором на спине. Голова приподнята, раздвоенный язык то и дело высовывался из пасти. Она направлялась прямо к сидящему Петру.

Я рванул напрямик, перепрыгивая через ящики.

Двадцать шагов.

Десять.

Автомат за спиной, но рука сама тянется к рунному ножу на поясе.

Я выдернул его на бегу.

Змея вскинулась на Петра.

Я упал на колено рядом. Левой прижал тело к земле, сразу за головой. Оно билось, тугое, скользкое, выгибалось под ладонью. Голова мотнулась ко мне, пасть раскрылась.

Ударил ножом.

Раз! Промах. Лезвие только слегка скользнуло по чешуе.

Прижал крепче. Ударил ещё.

Лезвие вошло как в масло.

Я повёл его, отделяя голову. Захрустело. Голова отвалилась, пасть ещё раскрывалась и закрывалась впустую, оголяя пару здоровых зубов.

Нижняя часть змеи выгнулась дугой, затем свернулась в кольцо. Я подхватил тело за кончик хвоста и отбросил подальше от костра.

Зверёк продолжал стрекотать, глядя на поверженного врага.

— Всё хорошо? — Маша уже стояла рядом с револьвером в руке.

— Мертва.

Я выдохнул, разжал пальцы на рукояти. Обтёр лезвие о мох, осмотрел Петра — тот сидел так же ровно, не моргнув, будто ничего не произошло. Тело змеи дёргалось ещё несколько минут.

Тушканчик смолк, спрыгнул с ящика и, подойдя к Маше, сел рядом.

— Молодец, — сказала она зверьку. Потом мне: — Выходит, не зря подкормили. Он раньше нас её учуял. Я даже в фоне не заметила, хоть и держу радиус.

— Змеи умеют маскироваться от сканирования. Не в первый раз такое встречаю. А зверёк и правда молодец, — я смотрел на дёргающееся туловище. — За это их и держат в питомцах.

Маша присела над змеиной головой, не трогая.

— Помнишь, когда мы только переместились сюда, сектанты у костра говорили про змей: тут, мол, крупные, жабу схватит — а потом её саму кто-нибудь сожрёт?

— Помню, — я вложил нож в ножны. — Вот это она и есть. Жаб глотает, а сама — длинноногу на ужин. Цепочка.

— Есть её будем?

Я покосился на девушку, прищурив один глаз.

— Если хочешь, могу тебе приготовить, — я кивнул головой на тушу. — У тебя сейчас магия жизни работает на полную, если что, с отравлением справишься.

— Эту мерзость? Ну уж нет, — Мария наморщила нос, сжав губы. — Пока у нас тушёнка не закончилась, ни за что.

Я оттащил тело подальше и притопил его в воде, засунув под мох. Потом подошёл к костру и плеснул себе ещё чаю. Зверёк подобрался ближе и сел у самого моего сапога, теперь не огрызаясь: видно, после змеи я в его глазах сменил масть с опасности на своего. Я не стал трогать тушканчика.

Пора было подводить итоги инвентаризации и решать, что делать.

— Маш, уйти отсюда своими силами мы не можем, — сказал я ровно. — Этот мир в земляном секторе шестого кольца. Чтобы открыть переход домой, нужно одно из двух: свиток телепортации или маг земли. Свитка мы не нашли. Мага земли среди нас нет. Захар ушёл с заложниками.

Маша слушала, обхватив колени.

— Значит, ждём, — продолжил я. — И тут как ляжет карта. Либо Захар доберётся до коменданта, доложит инквизиции, и за нами пришлют. Это может произойти завтра, а может и через неделю, а то и больше. Либо раньше спохватится секта, люди-то пропали.

— И что тогда?

— Тогда три расклада, — я начал загибать пальцы. — Первый: им плевать, спишут болото из планов — сидим, ждём Захара. Второй: пришлют малую группу, тихо, проверить да концы подобрать. У них явно маг земли будет, берём его и заставляем открыть портал домой. Третий, плохой: поймут, чего стоит храм с тремя переходами и аномалией внутри, нагонят силу. В этом случае в драку не лезем, уходим в болото, отсиживаемся.

— Значит, либо ждём своих, либо ловим чужого мага земли, — подытожила она.

— Либо прячемся, — я качнул кружкой. — Но да. В любом случае шанс есть.

— А пока тут сидим, припасов на десять дней.

— На десять, — я кивнул, — но десять — это если сидеть просто так. А можно растянуть, — я мотнул головой в сторону болота, к храму. — Помнишь разницу часов на поверхности и в храме? Там карман. Внутри проходит ночь, снаружи сутки. Так что ждём тут и съедаем половину еды, а потом переходим в храм.

— Пять дней тут, потом в карман?

— Да. Если за пять никто не придёт, спускаемся в подземелье и тянем припасы дальше. План такой.

Она кивнула. Дельных возражений не нашла, а пустых не бросала.

К вечеру опять заморосило. Серые облака над болотом потемнели, а от воды потянуло холодом. Мы перетащили палатку поближе к кострищу. Ночью не стоило ожидать открытия портала из «Кержака», там были блохи, а вот утром надо готовиться к возможным гостям.

На ужин была гречка. Я подозвал Петра амулетом, дал миску и приказал есть.

Он поднёс ложку ко рту, и рука дёрнулась. Будто кто-то изнутри на миг перехватил управление и тут же отпустил. Каша качнулась, чуть просыпалась через край.

Я следил.

Когда дал ему чай и приказал пить, он опять дёрнул рукой, разлив четверть кружки.

Маша тоже это заметила. Опустила взгляд в огонь, помолчала.

— Ослабь ошейник, — тихо сказала она. — Я загляну. Хочу посмотреть, что творится внутри.

С помощью активатора снизил влияние ошейника подчинения до минимума. Маша придвинулась к Петру, положила ладони ему на виски и закрыла глаза.

Долго.

Я смотрел на её сосредоточенное лицо, на Петра и считал про себя.

Она открыла глаза на тридцати.

Убрала руку.

Несколько секунд молчала, глядя на наставника.

— Тот, второй, поднимается, — наконец сказала напарница. — Медленно, но всё время вверх. Настоящего Петра он… поджимает. Оттесняет вниз. Места ему остаётся всё меньше и меньше.

— Сколько времени осталось? — спросил я.

Маша посмотрела на меня.

— Дня два. Может, два с половиной. Не больше.

Я молчал.

Мой новый источник будет наполняться неделю. Может, чуть меньше. Но всё равно в лучшем случае это целых пять дней. А Мария изгнание сделать не сможет, она ещё на четвёртом.

Пётр — два дня.

Я подобрал с земли веточку и сунул кончик в огонь. Смотрел, как он занимается.

Два против пяти.