Рука ещё не опустилась, а я уже читал их лица.

Опоздавших встречают со сдвинутыми бровями и заготовленным выговором. Нас встречали иначе: Волков шёл всё шире, под конец почти бегом, и улыбка расползалась у него на всё лицо, как у выигравшего спор. Соколов шагал ровно, не ускоряясь, только глаза уже работали: с меня на Машу, с Маши на зев за нашими спинами, с зева на запылённые мотоциклы.

Нас встречали не как опоздавших. Как воскресших.

— Семнадцать дней! — крикнул Волков шагов за десять вместо «здравствуй». — Семнадцать, Игорь!

Вот цифры и сошлись. «Недели две, может, три», — сказал я Маше внизу. Час сорок по моим часам против семнадцати суток снаружи. Я тут же прикинул: сутки за шесть минут в кармане. Шкала ордена кончается «Орском», часом к трём. Дальше классов нет, а новый у меня за спиной.

Волков дошёл, сгрёб меня за плечи, тряхнул, отодвинул на расстояние вытянутых рук и тряхнул ещё раз.

— А я говорил! — выкрикнул он через плечо. — Я говорил, что ты живой. Свора лежит потрошёная, у каждой туши пуля зашла куда надо: в глаз да под затылок. А невидимую дрянь ты антимагией снимал, гильзы там приметные. Такое зверьё само по себе не дохнет. Твой почерк! Да и спину тебе прикрывали, — он коротко, с уважением кивнул Маше. — А ты, выходит, семнадцать дней отсыпался.

— Внизу.

— Внизу… — веселья в голосе поубавилось, взгляд ушёл мимо меня, к зеву. — Мы спустились, когда лагерь нашли. До последней ступени дошли, кричали, но толку ноль, как в подушку орать. А дальше не рискнули, сам понимаешь, инструкция: объекты с порогом — вход только с техническим отделом. Вот и не совались.

Я обернулся вслед его взгляду. Поперёк зева, между двух вбитых кольев, провисала сигнальная лента с орденским клеймом, «проход воспрещён» через каждый метр. В проходе она лежала на земле, втоптанная, с отпечатком моей рифлёной подошвы. Мы прошли сквозь неё на выходе и не заметили: после подземелья день слепил, я смотрел в небо, а не под ноги.

— Вход вы опечатали, а мы распечатали, — я хлопнул Димку по плечу. — Не обессудь.

— Переживём, — отмахнулся Волков.

Соколов наконец подошёл и встал в нескольких шагах, на той дистанции, с какой удобно видеть всех троих разом. Плащ висел на локте. Он кивнул мне, отдельно кивнул Маше, и я скорее почувствовал, чем увидел, как напарница сдвинулась на полшага, так, чтобы между ней и стариком оказался мой локоть.

Дар я держал на самом дне, не кидал на него щуп. Ловить работу Соколова мне не по уровню, но я знал: он однозначно сканирует. Не по злобе, по привычке, всю площадь, всегда.

— С возвращением, Игорь, — голос тёплый, домашний, точно мы у него на веранде чай допиваем. — Семнадцать дней. И, судя по вашим лицам, для вас они прошли куда быстрее, чем для нас, — он перевёл взгляд на зев. — Что внизу?

Ответить я не успел. Со стороны просеки накатил моторный гул, и из-за гребня, переваливаясь на промоинах, один за другим выползли три микроавтобуса. Не те городские коробки, что развозят плащи по присутственным местам, это были буханки техотдела. Подвеска поднята, на бамперах лебёдки, на крышах груз под брезентом. Знакомая рука. Такую технику в ордене готовили под руководством только одного человека.

— А вот и наши, — Волков махнул колонне, — технари. Они, походу, решили сюда всем отделом наведаться.

Машины встали у края распадка. Из головной, распахнув дверь ещё на ходу, выбрался Паша: полевая куртка вместо прожжённого халата, очки с линзами сдвинуты на лоб. Следом посыпался народ без плащей, маги в рабочем, человек десять.

Паша увидел нас, помахал, но не подошёл сразу: сначала машины, потом люди — у него всегда так.

— Докладывай, что там было, — сказал Соколов, переведя на меня взгляд. — Он всё равно перебьёт, так пусть перебивает по делу.

Я и докладывал. Про то как нашли лагерь, как вычислили охрану и вступили в бой. Рассказывал не спеша, стараясь ничего не пропускать. Потом про провал. Вошли ночью, при работающем генераторе. Спуск, порог у последней ступени — гул за спиной срезает как ножом. Восьмигранный зал, на двух гранях письмена, те же, что на входном камне. Час сорок по моим часам от входа до выхода.

— Час сорок⁈ — перебил меня Паша, который уже стоял рядом, и очки переехали со лба на переносицу. — Час сорок на семнадцать суток… — губы у него зашевелились, — это ж сутки за шесть минут. Двести сорок с гаком к одному. Игорь, «Орск» — час к трём, и он третий, высший из описанных. А этому даже графы в реестре нет.

— Теперь будет, — улыбнулся Волков, ударив Пашку по плечу. — Ты введёшь.

— Дальше, — Соколов не дал разговору свернуть не туда.

Дальше шёл коридор, и я рассказал про него и свои выводы честно: гостиница гостиницей, ковры, картины, двенадцать дубовых дверей с номерами, у каждой заправленная керосинка. Кухня со столовой, кладовая с продуктами, каким срок не писан. Хозяева знали, что генератор наверху выгорит за час внутреннего времени, и у них везде стояли керосинки, видно, отключения света ранее случались.

— Двенадцатая дверь отличается, — сказал я. — Засов снаружи, глазок, кормушка в нижней трети. Камера. Рядом, дверь в дверь, библиотека: стеллажи в три стены и почти пустые, вывезли всё, остались пара фолиантов да свитки трухой. И рабочий стол. Лампа, карандаши, ножик для заточки. Один стол. Одно рабочее место.

Соколов открыл было рот задать вопрос, но так и застыл, что стало слышно, как у машин технари стягивают брезент.

— Узник и библиотека дверь в дверь, — проговорил он наконец, будто пробуя каждое слово на язык. — И стол один. Переводчика с древнего они тут держали. Ушинского.

Копия перерисованного послания лежала у меня во внутреннем кармане, и я запретил руке даже дёргаться в ту сторону.

— В сектантском деле переводчик проходит один, — ровно сказал я и повернулся к Паше: — Бак у генератора недельный, выработан досуха. Посчитай расход, должен сойтись день в день.

Паша кивнул и открыл рот рассказать про расход, но от зева долетели голоса. Трое из технической группы сматывали втоптанную ленту и прилаживали фонари, собираясь войти вниз, раз уж хозяева следов вышли оттуда живыми.

— Стоп! — Паша развернулся всем корпусом, и голос стал командирским, какого я за ним не замечал. — Никто никуда не идёт! Час внизу — десять суток здесь. Вы что, в командировку на квартал собрались? От порога три шага назад, и без меня к нему не подходить!

Группа отхлынула от зева. Паша обернулся ко мне, стянул очки, и глаза у него горели как у мальчишки над разобранным будильником.

— Подробности с тебя. Все. Но потом, — он глянул на Соколова и осёкся, вспомнив, кто тут старший.

А Соколов смотрел не на него. И не на меня. Всё время моего доклада он смотрел на Машу.

Технический отдел разворачивался, как разворачивается хорошая часть: без суеты и без единого лишнего человека. Каждый был занят своим делом. От машин к зеву протянули шнур с флажками, у входа встали козлы со столешницей, на неё легли журналы в клетку, кто-то уже нумеровал мелом ящики. Паша ходил вдоль этого хозяйства и раздавал команды: это сюда, это не трогать, будем делать так.

Соколов от суеты отвернулся. Отошёл на пару шагов, к плоскому камню у тропы, и потянул за собой Машу на разговор. Я с Волковым стоял недалеко, так, что, усилив слух, мог разобрать слова.

— Присядьте, барышня, в ногах правды нет, — он повёл ладонью на камень, сам остался стоять. — Семнадцать дней — не шутка. Как они вам?

— Час сорок, — сказала Маша. — Семнадцать это снаружи.

— И то верно. Что ели?

— Своё. Галеты, мясо. Ещё до спуска, сразу после боя.

— Спали?

— Не успели.

— Страшно было?

Маша помолчала ровно столько, сколько занимает честный ответ.

— Внизу — нет. Наверху да, когда небо в проёме замигало.

Соколов покивал, неспешно, по-стариковски, и вопросы дальше пошли такие же неспешные, домашние: почему именно тут оставили мотоциклы, кто первым шагнул за порог, гасли ли лампы внизу. Он не давил. Он именно что беседовал, так вежливо, участливо, с той мягкостью, за какую его любят свидетели и не любят подследственные.

Маша держалась своим способом — короткой правдой. Ни одного лишнего слова, ни одной лжи: такую беседу не поймаешь на противоречии, потому что его нет.

Три недели назад этот вежливый человек застрелил грузчика на челноке. Не довёз до допроса, не дослушал — «шестой род, исполнено». Грузчик оказался невинным, возможно, очень даже важным свидетелем. Очнулся в покойнике, как и Анна Снежная. Он убил невинного. А Волкова учит он. Вот только чему?

И ведь не подкопаешься: Соколов чист. Бросил свои дела, приехал искать пропавших. Орден тем более никто ни в чём не заподозрит. Потому и течёт безнаказанно.

— Тишина от вас, барышня, — сказал вдруг Соколов всё тем же домашним тоном. — Я человек старый, слышу всех, привычка. А у вас — тихо. Не сочтите за упрёк.

— Медальон, — Маша тронула воротник. — Мне сказали носить, не снимая. Ношу.

— И правильно сказали, — старик кивнул, глядя на неё сверху. — Такую «тишину» я встречал. Редкая работа.

Он перевёл взгляд на меня. Но ни сказал ни слова, в глазах только стариковское внимание.

— Береги напарницу, Игорь Юрьевич, — сказал Соколов, проходя мимо.

И направился к машинам, к Паше.

Я проводил его взглядом и положил услышанное в копилку, туда же, где лежали лист вверх ногами, тёплый голос над мёртвым грузчиком. «Такую тишину я встречал». Этот человек знал, чья это работа. Этот человек вообще знал больше, чем показывал.

— Пойдёмте поедим, — Димка поманил нас с Машей, — вы же, наверное, проголодались?

— От горячего точно не откажусь, всё же почти три недели без еды, — улыбнулся другу я.

Полевую кухню поставили ниже по распадку, с наветренной стороны: от дальнего края, где группа в первые дни жгла туши, ещё тянуло палёным. Котёл, дым, ряд перевёрнутых ящиков вместо лавок. Повар навалил нам жаркого по самые края и добавил сверху, не спрашивая.

По моим часам горячего мы не ели полтора суток. По всем остальным часам империи шёл восемнадцатый день. Желудок принял сторону империи. Я оглянуться не успел, как миска ополовинилась.

Маша тоже ела с аппетитом. Волков сидел напротив, дул на чай и рассказывал.

— Пять дней мы вас искали, — говорил он. — Полста вёрст закрытой земли, ни дорог, ни деревень. По земле — дохлое дело. Я это на второй день понял, в итоге выпросили аэроразведку. Лес и лес, распадок и распадок… а потом уже под самый вечер пилот углядел дорогу. Просека под кронами, аккуратная такая, и ведёт из ниоткуда в никуда. Так не бывает. Ну мы с утра и отправились разбираться. Поехали по ней — и упёрлись в это хозяйство. Туши лежат стреляные, мотоциклы у дыры стоят, вас нет. Дальше сам знаешь: спустились до порога, поорали в глухоту, вернулись, доложились. Пока группу собрали, пока Павел свои телеги снарядил…

— А как же группа зачистки?

— Эти-то сразу за нами примчались, — Димка махнул куда-то в сторону, — и стали тут всё по квадратам описывать. Вот, считай, почти две недели только этим и занимаются.

— А вы с Соколовым, выходит, при группе так и живёте?

— Если бы, — Волков отхлебнул. — Нас Филипенко к себе сразу вызвал и на другое дело бросил. Вербовщиками занимаемся.

— Как Берёзов в Серове? — вспомнил я подвал в его доме.

— Ага.

— А тут тогда какими судьбами опять оказались?

— Выдернули. Взяли тут одного подозрительного типа на подходах к лагерю. Всё крутился рядом, вынюхивал. Ну и вызвали нас: мы объект открывали, а лучше Аркадия Платоновича, сам понимаешь, никто в голову не войдёт.

— А что за человек вынюхивал? Сектант?

Волков поставил кружку, осмотрелся.

— Помер. Его в беспамятстве держали, по всей новой науке, — и всё равно татуировка дожгла. Нам это уже в «Серове» при выходе из портала сообщили. Ну, думаем, раз собрались, то доедем, глянем. А тут ты из дыры лезешь. Хоть не порожняком съездили.

— Щупальце у него на предплечье?

— Кончик. Хвостик в три пальца.

— У здешних смотрителей — по одному щупальцу, — я отодвинул пустую миску. — Рядовые. Такой объект — и расходная охрана. Всё ценное увезли раньше.

— Колея на лесной дороге читалась хорошо, видать, много грузовиков каталось.

Эта информация сходилась и с моим давним мнением, что лагерь перенесли куда-то за внешнее кольцо миров.

— К зиме мы с Соколовым дожмём вербовочную ветку, — вдруг стал серьёзным Димка. — А то ты меня уже обогнал по службе. Годы идут, а я всё во вторых числюсь.

— Догонишь, не сомневаюсь, ещё у тебя в подчинённых числиться буду, — хохотнул я и ткнул друга в плечо.

Маша ела кашу, не поднимая глаз, и ложка у неё шла всё так же ровно.

От машин прибежал технарь без плаща, с планшетом.

— Павел Дмитриевич велел доложить: входной камень срисовали, сверили в четыре руки, пакет готов. Шифрованной почтой в столицу, первым бортом.

— А читать это кто станет? Есть кому? — поинтересовался я.

— Старая школа, — ответил технарь. — Столичный университет, кафедра древностей. Полторы души на всю империю, обе в летах. Будут года два разбираться со своими словарями. Направление это было признано неперспективным ещё век назад.

Копия послания в кармане потяжелела. Ей предстояла другая почта.

— Если минутка будет, подойдите к Павлу Дмитриевичу перед отъездом, он очень просил, — обратился ко мне технарь перед тем как уйти.

Через пятнадцать минут мы подошли к спуску в храм.

Там сошлись старшие: Соколов, Киселёв и начальник группы зачистки — сухой немолодой инквизитор с журналом под мышкой. Мы с Машей встали чуть в стороне, но нас никто не отсылал.

— Решение такое, — Соколов говорил негромко, и оттого слушали его в полной тишине. — Охрану объекта усилить. Двойное кольцо, посты на дороге и на гребне. Никого не впускать и не выпускать, без различия плащей и чинов. Режим секретности полный: в бумагах обозначить этот объект номером семнадцать, слово «карман» в лексике не использовать. Карман такой силы мы нашли впервые, и я не хочу, чтобы княжеские роды узнали о нём раньше, чем мы поймём, что это. За порог — никому.

— Кроме моих ребят, — сказал Паша.

— Кроме твоих, — согласился Соколов так буднично, что стало ясно: они это уже отспорили. — По твоему регламенту.

— Регламент простой, — Паша повернулся к нам, и глаза за линзами опять зажглись. — Заходы по три минуты, по двойным часам, с проверкой на пороге. Приборы — на триногах, журналы — в две руки. Три минуты там — полсуток тут, так что работать будем медленно. Зато впервые опишем карман за шкалой.

— Хорошо. На этом и порешили, сегодня же доложусь в Гатчину главе ордена.

Они закивали и разошлись. Паша направился к нам.

— Игорь, дай мне часы, — Киселёв протянул руку.

Я отстегнул ремешок и вложил часы в руку Кью.

— Ты что, не веришь мне?

Он повернул циферблат к свету, к окошку с датой, и удовлетворённо хмыкнул.

— Почему сразу не верю? Верю. Просто это первое доказательство существования такого чуда, — Паша расплылся в улыбке.

— То есть назад часы не отдашь?

— Не-а, — довольно буркнул друг, — и не надейся.

Он быстро спрятал их в карман белого халата, накинутого поверх дорожной одежды.

— Ладно, забирай, — отмахнулся я, — но с тебя должок.

— А то…

— Я теперь в колониях как минимум до зимнего отпуска застрял. А с этой дырой, скорее всего, и на больший срок придётся остаться, — он покосился на Димку, разговаривающего с Соколовым в тридцати метрах от нас, и понизил голос до заговорщицкого: — Я, между прочим, зверя своего привёз. Тут доведу до ума, в мастерских при штабе. Через месяцок планирую первый выезд.

— Тогда так, Паш. В дыру свою ныряй по регламенту и не глубоко. А то увлечёшься, вынырнешь к Новому году, и кто мне мой будущий самый скоростной мотоцикл тогда дособерёт? Я на нём, между прочим, в этом году планирую поездить.

— Тебе?

— Ну а для кого ты его собираешь? Только не свисти мне тут, что на таком монстре разъезжать будешь. Не поверю.

Паша скривил губы и наморщил нос.

— Ишь, чего захотел, — проворчал Паша, но по голосу всё равно слышалось: доволен.

Договорить ему не дал собственный взгляд, он зацепился за наши мотоциклы и уже не отцепился. Паша обошёл мой «Урал», потом «Иж», провёл пальцем по слою пыли на баке, присел у вилки.

— Ну как он, Маш? Не подводит?

— Спасибо тебе, Паша, он то что надо.

Девушка чмокнула в щёку технаря и перекинула ногу через седло, топнув по кикстартеру. «Иж» схватился со второго раза и заурчал ровно, без перебоев.

— Во, — сказал Паша, подняв указательный палец вверх. — Техника.

Делать нам тут больше нечего. Доклад с меня причитался письменный в Новогородском штабе инквизиции.

— Обратно лесом не ползите, — подошедший тут же Волков махнул в сторону. — По сектантской дороге езжайте. Группа с неё сняла всё, что стреляет и хлопает, флажки по местам стоят. До большака — часа два, до города ещё три.

Прощались.

Паша, как только убедился, что техника на ходу, тут же убежал к своим.

Волков сгрёб меня и тряхнул, как при встрече, только теперь без публики.

— В Новогородске с тебя графин и рассказ по минутам, — он пригрозил мне пальцем. — И вот что: больше на семнадцать дней без меня не пропадай. Со мной — пожалуйста.

— Постараюсь.

— Не постараюсь, а чтоб!..

С Соколовым вышло короче. Он подал руку и задержал рукопожатие на секунду дольше нужного.

— Рапорт пиши подробный. Пойдёт сразу в Гатчину.

Вот и всё напутствие. Каждый вложил своё: Волков — графин, Соколов — глагол «пойдёт». Я кивнул обоим разом и сел в седло.

Сектантская дорога взяла нас под кроны сразу за лагерем. Это был плотный зелёный рукав, деревья сведены макушками, свет идёт пятнами, как через маскировочную сеть. С воздуха не найдёшь, если не знать, а ведь пилот нашёл, за что ему отдельное спасибо. По обочинам через каждые полсотни метров торчали флажки группы: жёлтый — снято, красный — объезжай. Красных я насчитал четыре.

У выезда на открытое пространство я придержал «Урал» и заглушил. Маша встала рядом.

— Ты про копию смолчал, — сказала она.

— Смолчал.

— Из-за течи в ордене?

— Из-за неё. Паша до камеры доберётся недели через три, не раньше: работа в подземелье по три минуты в сутки — регламент. Пока найдут, пока срисуют, пока столичные старики словари достанут — фора наша. Успеем расшифровать первыми — будем знать то, чего не знает никто. И утечь оно не сможет.

Маша помолчала, глядя на просвет впереди, где кончались кроны.

— А Волкову? Киселёву? Им ты тоже не доверяешь?

— Доверяю. Они мои лучшие друзья, — я сказал это раньше, чем подумал, и оттого прозвучало как есть. — Течёт не через друзей. Но рапорт читают не только друзья, а всё, что сказано вслух при пятерых, считай, сказано при пятидесяти.

— Понятно, — сказала Маша, и по тону выходило, что понятно ей давно, а спрашивала она про другое. Про что — уточнять не стала. Завела «Иж».

Остаток дня сжался до однообразной дороги, как в сухом отчёте. Заброшенная заимка на выходе из леса: жерди скотопрогона, колея, затоптанная копытами до каменной твёрдости. Умно, по такой полосе грузовых колёс не прочтёшь. Пост оцепления у съезда, журнал, фамилии, время. Тракт. «Серов» встретил нас уже к сумеркам. Вокзал, багажная платформа, мотоциклы в почтовый вагон. Ночной Пестовский экспресс до Новогородска, двести пятьдесят в час.

В купе я собирался думать про рапорт: что писать, а что оставить между строк. Копия в кармане грела мне бок, ей предстояла своя дорога, длиннее моей и без всяких плащей. На этой мысли я и уснул, впервые за восемнадцать дней по имперскому счёту. Проспал два портала, проспал чай, про который Маша потом сказала «твой я выпила». Она разбудила меня лишь когда поезд заскрежетал колёсами, прибывая на вокзал.

До управления доехали быстрее, чем получали мотоциклы из грузового вагона. Штаб находился в центре, недалеко от резиденции наместника колоний.

Я толкнул тяжёлую дверь, пропустил Машу вперёд и через вестибюль увидел, как от дежурной стойки к нам направлялся Пономаренко. Начальник шёл быстрым размашистым шагом, совершенно не свойственным ему. А пальцы на ходу уже теребили пуговицу мундира, рот приоткрылся, набирая воздуха на первый крик.

М-да… С возвращением.