Восемь граней сходились наверху под сводом, невысоко, метрах в шести. Тёсаный камень, стык к стыку, без раствора, та же техника, что и на спуске. Лампочки на времянке освещали зал кругами жёлтых пятен: провод шёл прямо по камню, прибитый скобами, наспех.

Шаг возвращался эхом с опозданием и дробно, точно зал пережёвывал звук, прежде чем отдать обратно.

От спуска к дальнему проходу камень в зале натёрт до тёмного блеска. По нему ходили годами и помногу.

На двух гранях из восьми — колонки знаков. Те же, что на камне у входа, таинственные письмена древних. Сверху донизу, плотно, как страница.

— Тут что, жили? — Маша повела подбородком в сторону прохода, где на камнях лежала красная дорожка.

— Возможно, — сказал я и шагнул вперёд. — Идём.

За проходом открылся коридор, и я остановился на первом же шаге.

Передо мной был коридор самой настоящей гостиницы: ковры на полу, на стенах, между массивными дубовыми дверями с металлическими номерами висели картины. В конце коридора угадывался поперечный рукав и ещё двери, рядом с каждой у стенки стояла заправленная керосинка.

Мы открывали их одну за другой. Комнаты как номера обычного постоялого двора: койка, комод, стул, вешалка для одежды, таз с кувшином. В двух — по две койки. В одной на комоде осталась кружка с ложкой внутри и разбросанные вещи.

Дальше по коридору расположилась кухня-столовая с газовой плитой, кладовая с минимальным набором долго не портящихся продуктов.

Зачем секте общежитие под землёй?

Один вход, метры камня со всех сторон, наверху тренировочный лагерь, охраняемый тварями. Непонятно.

Хотя при желании тут можно было скрыться от посторонних глаз очень надолго. Безопасность, купленная глубиной в середине среднего кольца колоний.

Выходит, храм — просто удобная коробка. Известно про десятка полтора, у каждого свой нрав: где-то потоки энергии, где-то эхо чудит, где-то компас врёт. Значит, этот тоже с причудой, оставалось понять, с какой.

Обратился к источнику — полупустой. И совсем не наполнялся, даже на каплю, застыл, как вода в мороз. Храм глушит.

Открыл третью комнату и задержался, оглядываясь.

— Что-то заметил?

— Смотри, — я указал на двери. — Они здесь столетние, дубовые, а вот мебель словно из другого времени. Такой фасон с латунными скобами был моден, когда я под стол пешком ходил.

Девушка подошла к тумбе, потрогала лак, открыла, заглянула внутрь.

— Да, странно… Лак живой, углы не сбиты, ящики идут по пазам без скрипа. В употреблении не больше месяца. Словно вещь только со склада, а фасон — старьё. Закупили партию по дешёвке и годами не распаковывали, что ли.

Я пожал плечами.

Одиннадцать дверей мы прошли наскоро. Двенадцатая, в торце поперечного рукава, выбивалась из ряда. Засов стоял не внутри, а снаружи. Кованый, в ладонь шириной, на сквозных болтах. Шторка-глазок на высоте головы, а в нижней трети двери — окошко с лотком. Кормушка.

Комната с номером двенадцать оказалась камерой.

Я отодвинул засов. Он пошёл туго, но без скрипа, явно смазан. Вошёл. Внутри: койка, пустая полка, книжный шкаф, кожаное кресло, стол и табурет, прикрученный к полу. Под потолком лампочка в проволочном наморднике.

— Кого-то тут держали, — тихо сказала Маша.

Я подошёл к книжному шкафу, пробежал глазами по корешкам: словари, грамматика, тетради с заметками. Потом вышел из камеры и заглянул в последнюю, соседнею дверь без засова и без номера. Она вела в помещение, каких я под землёй ещё не встречал. Библиотека. Стеллажи в три стены, от пола до свода. Но книг практически не осталось — вывезли, лишь пара старинных фолиантов в тёмной коже да рассыпающиеся в руках свитки в тубусах. На корешках и на листах те же тёсаные строчки, что на гранях зала. Письменность древних.

У стены — стол, лампа на кронштейне, карандаши, маленький нож для заточки и разбросанные листы с записями. Рабочее место. Одно.

Узник и библиотека, дверь в дверь. Конвой в три шага. Кого-то здесь не просто держали, а заставляли работать. Читать вот это всё. Переводить.

Рука сама ушла в карман куртки и нашла там кисет. Видно, когда перекусывали, и я доставал еду из дорожных сумок, случайно сунул его. Кисет Ушинского. Тринадцать лет, как он пропал. Последний раз я учителя видел в «Орске» — Артём со свитком увёл его у нас из-под носа. А до «Орска»? Пётр говорил, что его держали где-то в «Серове». Здесь.

Я вернулся в камеру и стал осматривать её заново, как учили. Смотреть на то, что здесь оставили. Стены каменные, ни царапин, ни счёта дней, я начал прощупывать в поисках тайника. А сам оглядывался, думал, где учитель мог оставить послание.

Койка у одной стены, стол у другой. Шкаф в углу.

И кресло.

Единственная мягкая вещь на всю комнату, продавленное кожаное кресло. Ценному пленнику — пряник. Только стояло оно не по-людски, не у стены, а торцом, вплотную к шкафу. Сидеть так — неудобно, ходить — тесно.

— Помоги-ка.

Мы взялись с двух концов и отодвинули кресло.

На боковине шкафа, что пряталась за спинкой, — рез.

Строчки. Той же письменностью древних, ровные, резаные ножом для заточки карандашей, единственным лезвием, что он тут мог раздобыть. Внизу, под строчками, осьминог. И косая черта поверх него, одним движением, наотмашь.

Я тронул рез пальцем. Дерево тёмное, боковина в паутине, а кромки реза светлые, острые, ни пыли в бороздках, ни потемнения.

Свежий рез на старом дереве. Отметил — и отложил: сначала копия, выводы потом.

— Маша, организуй мне свет.

Достал блокнот, карандаш. Память у меня инквизиторская, страницу фотографирует до запятой, но держать её постоянно не стоит. А бумага не устаёт и не просадит источник. К тому же копию можно кому-то показать.

Я сел на отодвинутое кресло, открыл блокнот на коленях и начал перерисовывать, знак за знаком.

Работа пошла медленная, монашеская. Знаки чужие, рука постоянно норовит округлить их под привычные буквы, но нельзя, каждый угол может оказаться смыслом. Строчка. Проверка. Следующая. Маша сняла с кронштейна в библиотеке лампу, размотала провод до предела, и свет лежал на боковине ровно, без теней.

— Ты третий раз уже в карман лезешь: как только в комнату вошли и дважды, когда знаки переписывать стал. Что там у тебя?

От неё не спрячешь. Да я и не прятал.

— Кисет.

— Ты же не куришь.

— Не мой. Ушинского.

Имя она знала — его знали все, кто прошёл «Орск». Пленник, которого увёл один из главных сектантов у нас из-под носа.

— В деле он проходит переводчиком секты. А тебе он кто?

— Мой родовой учитель. Учил меня всему, что я знаю, ещё до ордена, на Сахалине, — говорить под шорох карандаша выходило проще, чем глаза в глаза. — Географии, счёту, языкам. Древние письмена читал, как мы с тобой газету. Тринадцать лет назад ушёл утром гулять и не вернулся.

Лампа в её руках не шевельнулась.

— А через месяц не стало моих. Отца, матери, сестры и братьев. Расследованием исчезновения людей занимался мой будущий наставник по ордену Пётр.

— И кисет он забрал тогда.

— Как улику. Носил тринадцать лет — трубку давно бросил, а кисет носил. Перед колониями выложил мне на стол: «боюсь, мол, потерять», — я довёл знак до угла, сверил с резом. — Думал, на память оставил. А это была не память. Эстафета.

— А теперь ищешь ты, — подвела итог напарница.

— Теперь я.

Маша перевела взгляд на рез, на строчки, на перечёркнутого осьминога под ними.

— Тогда, может, это он тебе и оставил.

Я не ответил. Продолжал вести карандашом знак за знаком и думал о том же.

Строчек в резе — двадцать две. К десятой рука приработалась, знаки пошли ровнее. Маша больше ничего не говорила.

Свет погас. Сразу весь и разом, как отрезало: коридор, библиотека, лампа в Машиных руках.

Тьма накрыла подземелье без единого проблеска.

— Игорь⁈

— Стою, — сказал я в темноту. — Не двигайся.

Тьма под землёй — не городская. В ней нет ни щели, ни отсвета: хоть закрывай глаза, хоть нет, разницы никакой. Только шорох Машиного плаща да собственное дыхание.

Руку засунул во внутренний карман. Латунный корпус, вмятина под большим пальцем, гравировка ордена под указательным. Зажигалка. Тут же вспомнились слова наставника: «Спичкой пусть в отчётах чиркают. В поле держи огонь под рукой».

Колёсико. Искра. Огонёк.

Я прикрыл его ладонью, как на ветру, хотя ветра тут не бывало отродясь. Как только я появился в ордене, наставник не давал мне пропасть, да и теперь продолжает помогать.

— Керосинки, — сказал я, — в коридоре, у дверей.

Зажгли две. Свет от них пошёл другой, чем от лампочек, — тёплый, живой, с мягкой каймой. Тени по стенам камеры качнулись и встали.

А что с электричеством? Бензин в генераторе кончиться не мог, бак был залит по самую горловину. Значит, не топливо.

Провод? Наверху бродят осиротевшие твари, возможно, задели времянку лапой; сорвать скобу, перегрызть провод — дело одной секунды.

А, может, генератор? Свеча, магнето, что угодно. Машина, вроде, армейская, добротная, но безотказных машин не бывает, проблемы могут возникнуть у любой.

— Чинить пойдём? — Маша подняла керосинку повыше.

— Пойдём. Но сначала дорисую. Четыре строки осталось.

Девушка кивнула и присела на подлокотник кресла. Она взяла керосинку обеими руками и протянула её вперёд, свет лёг ровнее, ещё лучше освещая рисунок.

Карандаш зашуршал. Строка. Проверка. Строка.

— Поэтому мы вдвоём? — спросила Маша. — Соколов же предлагал на утро поехать вместе с полицией.

— В ордене где-то течёт, не хотел, чтобы сектанты были предупреждены.

— Течёт? — зацепила суть она.

— Не спрашивай, откуда, не знаю. Знаю, что течёт, — сказал я и сам удивился, как просто это было сказать ей вслух.

— А я, выходит, не теку.

— Ты ни разу не соврала мне в деле.

Вот и всё признание, на какое я способен. Маша не ответила, только подвинула огонь чуть ниже, туда, где мне было нужнее.

Я дописал последнюю строку, срисовал осьминога и черту поверх него наотмашь, как в оригинале. Потом на минуту включил инквизиторскую память: сфотографировал рез, сфотографировал копию, наложил. Совпало до угла. Погасил память, пока не начала жрать своё.

Блокнот в карман.

— Всё. Пойдём чинить свет.

Обратный путь при керосинках получился другим: тени шли с нами, вырастали на поворотах, дубовые двери поблёскивали, как мокрые. Коридор. Зал. Восемь граней в керосиновом свете стали ниже и ближе, чем при электричестве.

Я поднял глаза вверх по спуску, к выходу, — и не понял, что вижу.

Проём был сначала алым, потом серым, тёмным. Но пока мы подходили, и я оглядывал провода внизу зала на повреждения, он опять начал сереть, а потом краснеть, светлея.

Вечер. Ночь. Утро.

Снаружи сгорела целая ночь. Две-три моих минуты тут на полсуток сверху. Не три к часу, как в «Орске». Сотни к часу.

Небо в проёме менялось, как вода в шлюзе: наливалось светом и сливало его, ровно, беззвучно, раз за разом.

— Игорь, — сказала Маша, — что это со светом?

— Это не со светом.

По хребту, от затылка вниз, прошёл холод. Тело всё поняло раньше головы, как когда почувствовало глушака за спиной.

Я нашёл собственный пульс. Частил. Придавил его до ровных шестидесяти, на то и маг жизни, чтобы сердце слушалось.

Улики выстроились сами, разом, как патроны в барабан. Мебель только со склада, а фасон старьё: не со склада, просто тут не шло время. Свежий рез, а резали его годы назад. Источник, что совсем не наполнялся. Керосинки у каждой двери, заправленные при живом электричестве: хозяева знали, что генератор наверху выгорит всего за пару часов внизу.

Темпоральный карман. Опять.

Это насколько я везучий, что второй подряд храм оказывается с таким свойством. «Не, навряд ли», — сказал у входа, между галетой и глотком из фляги.

Дважды отмахнулся от одной и той же мысли.

Инквизитор, называется.

— Карман, — сказала Маша.

— Карман.

— Как в «Орске»?

— Хуже. «Орск» — третий: час к трём. Ордену известны три класса, дальше классов нет, — я смотрел, как проём наверху всё больше и больше светлел. — Этот уже за известной шкалой.

— Сколько мы здесь? — спросила Черкасова осевшим голосом.

Я повернул запястье к керосинке. По циферблату мы тут пробыли час сорок. Часы в кармане идут честно, по внутреннему времени, им-то всё равно. Час сорок на такой кратности…

— Недели две, — сказал я. — Может, три. Точно узнаем наверху.

— Нас же… — она осеклась. — Нас уже списали.

Вот именно. Соколов знал одно слово: заповедник. Полсотни вёрст закрытой земли, ни дорог, ни деревень. Ищи двоих на такой площади. Для ордена мы давно не опоздавшие, а пропавшие без вести.

И ещё одно я понял, стоя над этой пропастью из минут. Секта не просто пряталась тут. Такой карман — не схрон, каких у них по сетке десяток. Этот особенный. Вот почему они так долго не хотели уходить и переносить свою тренировочную базу отсюда. Но причём тут библиотека и узник, которого держали именно здесь, а не в любом другом подвале империи?

Додумывать буду наверху. Здесь каждая секунда стоила минут наверху.

Стоять и считать дальше не имело смысла. Я посмотрел на порог у последней ступени.

— Пошли.

— Пошли, — Маша встала рядом, плечо в плечо.

— Вместе.

Мы перешагнули порог вместе, в ногу.

Мир щёлкнул, как взведённый курок. Облака в проёме перестали бежать и встали словно застывшие. В уши хлынул звук, какого внизу не бывает: ветер, птицы, стрёкот цикад. Обычный день, оглушительный после подземелья.

Мы вошли в подземелье ночью, а выходили уже днём, но через сколько дней?

Наверху парило, солнце светило неестественно ярко, от распадка десятков туш, разбросанных по лагерю, пахло падалью. Трава у тропы, примятая нами при спуске, успела подняться. У выхода я присел над генератором. Машина холодная, давно остывшая. Открыл бак — сухо, даже запах выветрился. Бак, что я видел полным. Недельный бак. Он выработал всё до капли и заглох, а канистры так и стояли рядом, полные, нетронутые.

На руле «Урала» висела огромная паутина — обжитая, с хозяином в середине. Такую паук строит не за день и не за три. Сёдла припорошило листвой и пылью. Столько налетает не за одну неделю.

Я складывал улики времени, как складывал бы чужие гильзы. Паутина — дней пять, бак — неделя ровно, пыль — две. Две недели минимум. А, может, и три.

— Игорь! — Маша смотрела мимо меня, вниз, в распадок.

Я поднял голову.

У коробок, внизу распадка, работали люди. Полевая форма, орденские плащи на некоторых. Двое обмеряли пролом в стене дота, третий считал и записывал, у загона возились ещё двое. Группа зачистки. Лагерь описывали, как описывают место преступления, по квадратам, чтобы потом воссоздать всё до мелочей.

От дальней группы людей отделились двое и пошли к нам. Первый махнул рукой широко, по-свойски, через голову, так машет только один человек на весь орден. Волков. Рядом, не отставая, шагал второй: высокий, в чёрном плаще, висевшем на локте. Соколов. Главный менталист ордена — в полусотне шагов от Маши.

Канал при таком госте не откроешь.

— Медальон проверь, там заряд ещё есть? — спросил я, почти не разжимая губ.

Маша стрельнула меня взглядом, потом наскоро оттянула воротник.

— Четверть заряда.

Я кивнул.

Сколько нас не было — узнаем через минуту, по их лицам. По лицам всегда видно, кого встречают: опоздавших или воскресших.

Те, кто поехал в Серов на доклад, пришли нас искать. И нашли, спустя недели, у дыры в земле, рядом с двумя запылёнными мотоциклами.