Интерлюдия. Мария.

Ворота были открыты, и я въехала, не сбавляя.

Двор Черемшиных оказался невелик: шагов сто от въезда до крыльца имения, по кругу старая каменная стена высотой в два этажа. Кладка местами просела, но отремонтирована, и в целом стена была хороша: выдержит не одну волну тварей, если понадобится. Я отметила это раньше, чем сообразила, зачем.

Посередине двора стоял фонтанчик — низкая чаша из светлого камня, вода едва переливалась через край и стекала по тёмному боку, оставляя на плитах влажный язык. Вокруг чаши шла дорожка из плоских плит, а рядом посажены цветы. Олеандр розовый, уже увядший по краю от жары. Кусты лаванды. Плети чего-то вьющегося, лиловые. Сладко пахло цветами, нагретой землёй, эвкалиптом, что в этих краях лезет в нос с самого утра. В кустах, не смолкая, звенели цикады.

У крыльца имения стоял серый микроавтобус и «Урал». На мотоцикле сидел он.

Я объехала фонтанчик по дорожке и встала напротив — мотоцикл к мотоциклу, не доехав шагов десяти. Так, чтобы видеть лицо Игоря.

Пять душ во дворе. Старик курил, сидя в микроавтобусе с открытой дверью. Волков застыл у капота, щурясь на солнце. Практикант в сером плаще возился на водительском. Воронов — передо мной.

И за ним — ещё одна.

Девушка сидела позади, в светлом дорожном платье. Руки — у Игоря на животе, сомкнуты. Лица я не видела, только эти две руки, обхватившие его кольцом: спокойно, без напряжения, по-домашнему, будто им там самое место.

Я их считала, как считываю всё. Тонкие пальцы, без мозолей. Платье дорожное, ткань дорогая. Источник полный, до краёв, и воздух вокруг неё лежал послушно, без единой складки: воздушница, сильная, держит легко, сама того не замечая.

А у меня под рёбрами сорвалось с крючка и пошло вниз.

И я не поняла, что это. Вот честно, не поняла. Знала только, что две чужие руки на его животе задели меня так, как не задевал ни один клинок за всю недолгую службу. Сильно. До холода в кончиках пальцев.

«Урал» под ним всё это время ровно урчал на холостых. Воронов собрался уезжать, да я не дала. Сейчас он опустил руку, и мотор смолк. Стало слышно фонтанчик. Девушка рук не убрала.

Я поставила мотоцикл на подножку, поправила прядь, лезшую в глаза.

Перчатка в кулаке смялась сама.

Ревную? Я?

Вот ещё!

Мне-то что? Подвёз попутчицу, дело житейское. Магистр-инквизитор по особым поручениям, ему положено возить кого надо, хоть весь Серов на багажник сажай. Я отвернулась к дорожным сумкам, поправила ремень на одной, дёрнула застёжку, как будто не видела, что она застёгнута.

Пальцы не слушались.

Жарко. Солнце висело почти в зените, било в затылок, грело красную кожу моего дорожного костюма. Пахло горячей пылью и разогретым металлом. Я держала глаза на пряжке и дышала как учили: вдох на четыре, задержать, выдох на восемь. Считать. Когда считаешь — не чувствуешь.

Считалось плохо.

Тепло поднималось от земли, от нагретого бака, ложилось на лицо. И в нём проступал тот вечер. Низкий свет над столом, оплывшая на треть свеча, запотевший графин, где ещё плескалось на самом дне.

Трактир отставного инквизитора, недалеко от управления. Свои, чёрные плащи, никто ни от кого не шарахается. Волков в третий раз гнал про одержимого в котельной: тот с каждым разом прыгал всё дальше, как лосось на нересте. Паша раскладывал ровными рядами грибы на тарелке и вставлял, что в прошлый раз Димка обходился лестничным пролётом, без всякой котельной. Я смеялась. Пётр подкладывал себе рыбу и поглядывал на всех тёплым сытым взглядом кота у печки.

А я считала. Куда без этого? Двое моих за столом: Пётр и он. Кто сколько выпил, у кого что в источнике, где у каждого нож. Просчитанный стол и зал. Следила за входом.

Под конец Пётр придержал Воронова за локоть и увёл от стола к окну, в дальнюю часть зала, где гомон потише. О чём говорит наставник с учеником вполголоса, у окна, нет-нет, да поглядывая на тебя, — догадаться нетрудно. «Присмотри за девчонкой». Что-нибудь такое.

И вот тут, через весь зал, через дым и столы, я спиной поймала его взгляд. Запрокинула голову от Диминой очередной чуши — и обернулась раньше, чем сообразила, зачем.

Он смотрел на меня. От окна.

Воронов отвёл первым. И я отвернулась, и ещё с полминуты сидела пунцовая, делая вид, что слушаю Диму.

Пётр уехал ночным поездом, простились сухо. К двум ночи утёк Киселёв, следом Волков — ему в пять с Соколовым на склад. Потрепал меня по плечу на ходу, ушёл.

Мы остались вдвоём.

Свеча оплыла. Я смотрела на напарника, он на меня. И где-то на самом краю, тихо, открылся канал — с его стороны, не с моей. Я бы не решилась.

«Поздно уже».

«Поздно».

Вот тут бы и встать. Попрощаться и разойтись по номерам, как сто раз до того.

Я ведь знаю, как это делается, не дура.

Знаю, как закончить вечер у самого порога, мягко, чтобы человек и не понял, что его придержали, и не обиделся. Пожелать спокойной ночи и уйти к себе. Я и в инквизиции не так давно, пары месяцев нет, как нам с подругой выдали коричневые плащи. Отступать вовремя умела задолго до всякой службы. Каждый вдох у меня размечен, каждый удар сердца под счёт. Даже пульс при первом рукопожатии я отпустила тогда с задержкой, чтоб не выдал лишнего. Лицо ровное, дыхание ровное, ничего своего наружу. Так живут, когда нельзя иначе.

Но Игорь не закрыл канал.

И через него потекло то, что у человека наверху и чего вслух не говорят. Не слова даже, а тепло, ровное, идущее ко мне без спроса, как ладонь к чужому плечу в темноте. Я его поймала и должна была отвести. Считать. Держать.

А он сидел напротив, смотрел, и канал нёс мне тепло и когда мы поднялись, и когда дошли, и когда за нами закрылась дверь номера.

Дальше я не считала ничего.

Жар, что я столько держала под замком, поднялся и снёс замок к чёртовой матери. Тихо. Без треска. Просто перестал держаться.

Его ладонь у меня на скуле — горячая, шершавая, с мозолью от револьвера. Я по привычке поймала его пульс, прежде чем поняла, что целую. Ровный, потом частый. И тут же забыла. Читать стало нечем.

Дыхание у самого уха. И моё имя. Не «Черкасова», не «напарник».

Маша. Машенька.

А наверху, в канале, без всякого фильтра — он сам. Всё, чего не сказал бы и под пыткой, текло ко мне, и моё текло к нему, в обе стороны разом, и не отключить, такая физика. Я слышала его телом раньше разума. И он меня. И впервые я этого не испугалась — отдала, не считая расхода.

Всё, чем я закрываюсь днём, осталось за дверью номера. С ним была просто я.

Руки. Губы. Тёплая тяжесть, ровное жадное дыхание. Я подавалась навстречу и не узнавала собственного голоса. Где-то на самом дне ещё цеплялась трезвая, считающая, та, что всегда на стрёме, — и её сносило вместе со всем.

Снесло.

Ещё ближе. Ещё.

Дальше нельзя.

Дальше — край. Я чувствовала его, как чувствуют обрыв за полшага в темноте, и всё во мне рвалось туда, за край, вниз, и оборвалось.

Мы шагнули дальше вместе, и по венам потекла сладкая слабость.

Мне ярко запомнилось, что простыни в выстуженной трактирной комнате были прохладными, а руки и губы Воронова нестерпимо горячими.

Ментальные защиты забыты, снесены вырвавшейся на свободу энергией, возникшей между нами, окутавшей жарким туманом.

Я была не в состоянии думать о том, чего эта ночь может мне стоить. Мысли проиграли чувствам.

Всё, что имело значение, — это чувствовать кожей его кожу. И ещё ближе. Пустить под кожу. Поймать поцелуй, когда мы оба задыхаемся. Подстроиться под удары бёдрами.

И взорваться так, будто это происходит первый и последний раз в моей жизни.

Двор Черемшиных. Полдень. Фонтанчик.

Я стояла у «Ижа» с перчаткой, смятой в кулаке, и смотрела на чужие руки у него на животе.

Вот чего я боюсь. Не его. Не этой воздушницы с гладкими руками.

Себя.

Того, во что превращаюсь, когда отпускаю.

Блок я держу всегда. Мысли мои не возьмёт ни один менталист — на моём уровне это само собой, так у любого инквизитора: чем выше, тем глуше, тем меньше за тобой видно. Я и щёлки за собой не оставляю. Сроду не оставляла.

А в ту ночь оставила. Сама, обеими руками настежь. И он тоже. Мы оба раскрылись и оба занялись друг другом, а не тем, чтобы лезть в голову. Потом блок встал обратно, будто и не падал.

Но я теперь знаю про себя то, чего раньше не знала. Есть один человек, которому я готова открыть всё. Не приоткрыть, а открыть, до самого дна. Только он. И от этого знания внутри дрожит сильнее, чем от любой твари за внешним кольцом.

Потому что открыть ему всё — значит остаться без последнего, что меня держит. А я ведь открою, стоит ему позвать. Вот что страшно. Не он страшен, не она. А что открою и не пожалею.

Наутро после той ночи я проснулась одна.

Его вещей нет: ни кобуры, ни рубахи на стуле — забрал всё, пока я спала. На тумбочке остался только мой револьвер. Ни записки, ни слова.

Ушёл, не разбудив, а я ведь, наверное, впервые так крепко спала.

И я до сих пор не знаю, почему. Перебрала всё. Может, спугнула — тем, что на одну ночь перестала держать лицо, стала собой, неизвестно ещё какой. Может, ему хватило и одной ночи. Может, работа позвала на рассвете. Не знаю. Знаю одно: легла рядом с человеком, а проснулась рядом с пустым местом. И это так и не зажило.

Ревную? Нет.

Ревность — это «он мой». Чей он — мне дела нет. Мне дело до того, что от одних чужих рук на его поясе у меня дрогнули пальцы и сбился счёт. Что я не справляюсь. С собой не справляюсь. А я всегда справлялась. Это всё, что у меня есть.

Дыши. Вдох на четыре. Задержать.

Я разжала кулак. Перчатка развернулась — мятая, в белых складках поперёк. Расправила её о бедро, медленно, тщательно, будто это сейчас самое важное дело на свете.

Воронов опустил подножку, перекинул ногу через седло. Девушка соскользнула следом, оправила платье, встала рядом с ним — близко, привычно, почти касаясь плечом.

Надо идти. Я ведь по делу приехала, не любоваться. А весь двор смотрит, как я не могу отойти от своего «Ижа».

Повесила перчатки за ремень. Лицо ровное. Пошла к ним навстречу.

Димка шагнул вперёд, и по роже я всё поняла раньше, чем он раскрыл рот. Не друга он собрался выручать. Он предвкушал. Скрестил руки на груди и расплылся в улыбке, как мальчишка перед собачьей грызнёй: ну-ка, ну-ка, сейчас две девки сцепятся, полетят шпильки да волосья.

Видно, всё ж таки что-то в нём шевельнулось: ни то совесть, ни то опаска перед Вороновым. Улыбку он подобрал и выпалил громко, не пойми к чему:

— О, Черкасова! Какими судьбами? Тебя ж в Новогородске бумажки марать оставили.

— Намарала уже, — сказала я ровно. — Вот, догнала.

Старику я кивнула — Соколов кивнул в ответ, папиросу изо рта не вынул. Волкову кивнула тоже. На Воронова глянула ровно, как на любого, и он на меня — так же ровно, и по этому «ровно» нельзя было прочесть ничего: ни мне в нём, ни ему, дай бог, во мне.

А потом повернулась к девушке.

Она смотрела прямо, спокойно, без вызова. Красивая. Из тех, кого не стыдно вести под руку через любой бальный зал.

— Мария, — я протянула руку.

— Анастасия, — она вложила ладонь в мою. — Сорокина.

Рукопожатие вышло короткое, ровное. Две вежливые ладони. И между нами сразу легло всё, чего вслух не говорят, — она ведь тоже не дура, считала меня.

Я отпустила её руку и повернулась к Воронову.

* * *

Я опустил подножку и сошёл с «Урала». Мотор уже молчал — заглушил его, едва Черкасова встала напротив. Настя соскользнула с седла следом, оправила платье, встала рядом со мной — близко, почти касаясь плечом.

Черкасова шла к нам. Перчатки болтались на ремне, светлые волосы растрепало дорогой, шлема она не надела. Лицо спокойное, шаг ровный, ничего не прочесть.

И не только по лицу.

Нить я бросил ещё раньше, чем подумал, по привычке, как трогают языком больной зуб. И не поймал ничего. Не тот блок, к которому я привык. Глухую стену на чтении мыслей я знаю: она стоит у любого инквизитора, и чем выше уровень источника, тем плотнее. Нахрапом её не взять, нужно, чтоб открылась сама, чужую голову так просто не распахнёшь. Эту стену у Маши я и раньше не пробивал, да, если честно, и не пробовал.

Но раньше я снимал с неё хотя бы то, что снимаю с любого живого: пульс, дыхание, как ходит источник. А теперь — ничего. Гладкая плотная пустота, нить уходит в неё и не возвращается, точно мазнул ладонью по зеркалу. Там, где у мага хоть что-то фонит из источника, у Маши кто-то выставил стену и затёр стык.

Так не глушит ни один гражданский амулет.

Артефакт. Сильный, глухой, из тех, что закрывают носителя намертво. Он явно новый, раньше на ней такого не было.

Старик к тому времени выбрался из микроавтобуса и подошёл ближе, встал сбоку — так, чтоб видеть разом и нас, и ворота. Практикант остался за рулём. Волков подпирал капот.

Черкасова кивнула Соколову — тот кивнул в ответ, папиросу изо рта не вынул. Кивнула Волкову.

А тот лыбился.

Стоял, скрестив руки, и расплывался во весь рот, предвкушая. Знал я эту его рожу: сейчас, мол, две бабы сцепятся, полетят волосья.

Чего лыбишься, Дима? Ещё раз так оскалишься — поправлю тебе эту ухмылку при всех. Что друг — после извинюсь. Вслух я ничего не сказал.

Канала между нами нет, и слава богу. Но он не дурак, лицо моё прочёл и лыбу с него будто ветром сдуло. Дима кашлянул, подобрался и выпалил громко и не пойми к чему:

— О, Черкасова! Какими судьбами? Тебя ж в Новогородске бумажки марать оставили.

— Намарала уже, — обронила девушка, не сбавив шага. — Вот, догнала.

Она дошла до Насти, и они познакомились, пожали друг другу руки. Я смотрел и считал обеих разом, как привык. Настю снял всю: пульс ёкнул, дыхание чуть сбилось, плечи на полпальца назад. Живая, понятная, вся как на ладони.

С Черкасовой так не получилось. Стою в трёх шагах, а для дара её будто и нет. Только глазами и вижу.

Где-то я этот глухой почерк уже встречал. Гонялся я как-то за одним «музыкантом» по питерским колодцам.

— Долго ты, — сказал я.

— Дороги, — Черкасова повела плечом, перчатки на ремне качнулись. — Сначала к Барсуковым сунулась, по вашему следу. Они и отправили — за реку, вброд. Чуть «Иж» на камнях не оставила.

Я кивнул. Бросил нить ещё раз, тихо, со стороны. То же. Гладко, глухо, ни шва.

— Ты нашёл, что искал? — спросила она.

Я кивнул.

И тут Настя, стоявшая рядом, отступила на шаг, оглядела двор. Микроавтобус, серые плащи, чёрные, Черкасову в красной коже без блеска, меня. Сложила быстро, она вообще схватывала на лету, я отметил это ещё при первой встрече.

— Место вы нашли, — сказала она. — Заповедник, — и через секунду добавила: — дальше не понадоблюсь.

Девушки и десятка слов друг другу не сказали, а всё уже решили между собой. Где-то там, куда мне ходу нет, у них прошла короткая тихая драка, и Настя вышла из неё первой. Вышла грамотно, без обиды, без сцен, с прямой спиной.

— Не понадобишься, — сказал я.

Надо было как-то мягче. Да мягче не вышло.

Настя кивнула, как кивают подтверждённой погоде.

— Доберусь до города сама, — сказала Сорокина. — Машина в Серове, у сквера. Позвоню от Черемшиных, вызову такси.

— Анастасия, да бросьте вы, — встрял Волков, отлепившись от капота. Оживился, повеселел. — Нам по пути, до самого Серова. Чего вам тут пылиться да на таксистов тратиться? С ветерком домчим, я вам по дороге расскажу, как одержимого из котельной выкуривал. Та ещё история!

— Буду признательна, — Настя улыбнулась ему ровно, тем светским манером, что не значит ничего.

Со мной она прощаться особо не стала. Кивнула, как кивают сослуживцу.

— До свидания, Игорь Юрьевич, ещё раз спасибо, что помогли мне тогда, — вернулось в обращение отчество. — Полине напишу, что вы заезжали.

— Напиши.

Вот и весь разговор, про вчерашнее ни слова.

Соколов снял плащ и повесил его на локоть.

— До твоего заповедника полста вёрст незнамо какой земли, — сказал он мне. — Соваться туда на ночь глядя — дурь. Давай доложимся в штаб, а наутро с подкреплением из здешней полиции двинемся.

— Я еду сейчас.

Старик посмотрел долгим неспешным взглядом, тем самым, каким накануне за ужином осматривал появившуюся у стола Настю.

— Один?

— С напарником.

Спорить он не стал. Да и дело своё Соколов с Волковым закрыли. В заповедник им и не надо, туда стремился я.

— Воля твоя, — пожевал он губами. — Мы в штаб, докладывать.

С Волковым простились без тепла, сухое рукопожатие, что-то вчера в ресторане треснуло между нами, но ничего, не в первый раз, помиримся потом.

Настя села в микроавтобус назад, Волков рядом, Соколов спереди, к практиканту. Машина развернулась в три приёма, выкатила в распахнутые ворота и пропала. Будто и не было.

Стало тихо. Только фонтанчик переливался посередине двора, да солнце пекло в макушку.

Мы остались вдвоём.

Я прошёлся к сумкам, проверил ремни и заодно ещё раз — по ней. Не удержался. Не смог. Хотел убедиться на все сто, что догадка моя верна.

Фон артефактов я читаю как столяр доску. Дешёвая бижутерия даёт рыхлую муть. Хорошая защита — плотную стену, но у стены есть кромка, по кромке можно понять уровень защиты, иногда даже узнать мастера. А тут кромки нет вовсе. Фон не заслонён, его попросту нет. Ровная глухая пустота, как изнанка чёрного металла.

Да, без сомнения. У Маши был амулет, что я видел в шкатулке у одного очень влиятельного человека, где подобные монетам амулеты лежали ровными рядами, словно в кассе. С рунами на аверсе и гербом империи на реверсе. Такие откликаются только на хозяина, фон сплетён с источником в один узор, чужому ни снять, ни подделать.

Рунная работа. Такими в империи владеет один род, и раздают их не за красивые глаза. Дело рук Софьи Михайловны Романовой, главы Ордена Инквизиции. А ведь Черкасова, её «личная ученица», сейчас в трёх шагах от меня.

Пётр просил приглядеться к девчонке.

Я перебрал всё, что за ней копилось. Пульс с задержкой при первом рукопожатии. Подмену ауры за пятнадцать секунд. «Мы знаем, чья ты», брошенное газлайтером в последнем бою. Контур «замещение», что засветился поутру. Теперь вот Софьин медальон.

И впервые не отложил в копилку.

Софья прикрыла — значит, своя, хоть и попаданка. Маша ни разу меня не предала. Этого хватит. Я доверяю ей. Точка.

А то что она светится, то, будет время, сама расскажет, это подождёт. Дорога — нет.

— Заповедник на северо-западе, — я развернул на баке схему колоний. — Полста вёрст. Закрытая земля, ни дорог, ни деревень. Зверьё да старые камни.

Черкасова кивнула, подошла, встала рядом. На полшага дальше, чем встала бы пару дней назад.

— До темна доедем, разведаем и, если придётся, заночуем.

— Вдвоём?

— Вдвоём.

Я глянул на её «Иж». На багажнике кроме походных сумок приторочены две канистры: одна с водой, другая с топливом. Мой источник полный, до краёв, её наверняка тоже.

— Антимагические есть?

— Дюжина, — ответила Маша, ударив по патронташу на ремне.

Я кивнул, а кончики губ сами поползли вверх. Выходит, знала, что мы с ней опять отправляемся искать приключения.

М-да… Напарник.

Я перекинул ногу через седло, потянулся к ключу.

— Игорь…

Я обернулся. Черкасова уже сидела на «Иже», держась за руль, но смотрела не на меня, а на ворота, где оседала пыль.

— Пока я в Новогородске отчёты сдавала, — негромко сказала она, — Пономаренко наводил справки. Слышала краем уха, в коридоре.

Девушка ненадолго замолчала, повернулась ко мне:

— О Захаре. И о его дочери Анне.

Двигатель я не завёл.

Захар и Анна Снежные.

Пономаренко. Опять он! А ведь я так и не понял, на чьей стороне он играет. И вот он в центральном штабе колоний наводит справки про человека, которого Софья хвалила вполголоса, и про девчонку под охраной, какой в стране удостаиваются единицы.

Будь у меня открыт канал с Машей, она могла бы передать не только фразу, а сам тот коридор: чей голос, какие слова, сколько за ними стояло. Подсадила бы мне своё воспоминание, и я вошёл бы и увидел сам. Сверил.

Только канала такого у нас нет, и, судя по амулету, что она носит, больше не будет.

Артефакт закрывает её всю до донышка, и сама она сейчас слепое пятно для моего дара. Я поверил на слово, потому что только что решил ей верить. А проверить не могу ничего. Ни здесь, ни на тех полста вёрстах, что нам ехать вдвоём.

Решил доверять. Точка.

Я завёл «Урал». «Иж» под ней рыкнул следом.

Тронулись.

Дорогие друзья! Если вам нравится книга — поставьте лайк ❤

Для меня, это не просто плюсик, а важный знак, что мой труд находит отклик.