Настя заметила меня не сразу. Сперва глаза прошлись по серебру эмблем, по чёрным плащам на спинках стульев, и плечи у неё подобрались, точь-в-точь как тогда, в кабриолете, когда Оля разглядела мою петлицу. Наконец девушка нашла моё лицо и тут же расслабилась.

Через зал Настя шла ровно, без сдержанного шага недавно раненных. Рана за это время затянулась окончательно. И источник полный, это видно сразу: по тому, как легко магесса держится, идёт — словно парит.

— Игорь Юрьевич, — Сорокина остановилась у стола. — Глазам не верю.

— Здравствуй, Настя, — я приподнялся и поцеловал протянутую руку.

Волков ожил первым. Отодвинул графинчик, поднялся, повёл ладонью к свободному стулу возле себя.

— Дмитрий, — представился он, не дожидаясь. — А вы, стало быть, та самая Анастасия. Игорь о вас ни полслова. Скрытный, чёрт.

— Та самая, — Настя улыбнулась ему ровно настолько, насколько кивают незнакомому, и опять повернулась ко мне. Волкову осталась её спина. — А я думала, вы давно в Гатчине.

— С чего бы?

— Полина мне писала, что вы через южный форт проезжали. В штаб, мол. Я и решила, что если в штаб, то домой, и в колониях вас теперь не жди.

— Планы переменились, — я пожал плечами. — Разрешите представить моих коллег.

— Аркадий Платонович Соколов, сильнейший менталист ордена, — старик не встал, только склонил голову. — И мой друг Дмитрий Олегович Волков.

— Очень приятно, — девушка слегка присела.

— Садитесь, барышня. Не помешаете, — проговорил Соколов, не сводя изучающего взгляда.

Я отодвинул стул рядом, Настя села.

— Как сама добралась тогда? После форта.

— Телепортом, через неделю. Колонию почистили, врата открыли, — она помолчала, потом выпрямилась, положила руки на колени. — Я ведь так толком и не поблагодарила вас. Тогда, в форте, наспех вышло. Спасибо, мастер Воронов. Если бы не вы, мы с Олей так и остались бы на той дороге.

— Магистр, — вставил Волков, не упустив случая. — Не мастер. Да ещё и по особым поручениям, бери выше.

Настя коротко глянула на меня, и по щекам прошла краска.

— Магистр Воронов, — поправилась она тише. И, переждав, добавила ещё тише: — Сестра вам кланяется отдельно. Полина писала, вы у них и дня не пробыли, а углядели раньше доктора. Так и вывела: приехал, мол, и сразу всё про нас понял.

Я не ответил.

Раннюю беременность тогда определил — недель шесть, не больше: два сердцебиения, еле слышно.

Я хотел отшутиться, но не успел: взгляд Насти ушёл на стол передо мной.

Фотография так и лежала там. Накрыл её салфеткой, рука сама это сделала, больше по привычке: не держать рабочее под чужим взглядом. Поздно. Часть снимка торчала из-под ткани, виднелся храм и двое в старых нарядах.

— Это же Барсуковы и Черемшины, — сказала Настя.

Я снял салфетку.

— Как ты поняла?

— По гербам, — она наклонилась, тронула пальцем угол снимка. — Вот, у господина на пряжке — барсук. А дамы в стоячих воротниках, шитьё цветами по краю — это черёмуха, черемшинское. Их ни с кем не спутаешь, местный род.

Волков перестал улыбаться. Соколов посмотрел внимательно на девушку, потом на снимок, со своей стороны стола, вверх ногами, ничуть тем не стеснённый.

— Так ты знаешь, кто это? Замечательно! — сказал я.

— А место знаешь? — я подвинул к ней карточку. — Где это снято?

Настя вгляделась. Покачала головой.

— Место не назову. Да его, поди, никто уже не определит, — она повернула снимок к свету лампы. — Это точно древний храм, и, скорее всего, местный, но где он был до разрушения… — девушка пожала плечами.

Соколов отставил флягу.

— Вы в этом понимаете, барышня?

— Немного, — Настя чуть смутилась. — Я археологию люблю, ещё с университета.

— Археология? — старик склонил голову. — Для барышни ваших лет увлечение необычное.

— Это всё наш профессор истории виноват, уж больно интересно вёл и увлекал нас.

Соколов продолжал внимательно смотреть на девушку.

— Ключевский его фамилия. Каждую весну всех желающих возил по развалинам. В первый раз я за компанию съездила с подругами, а потом… — она повела рукой, — затянуло.

— И что это были за храмы? — поинтересовался Волков.

— Древние, они тут стояли ещё до того, как Пётр Великий первых колонистов прислал, — негромко продолжала Настя, как рассказывают всем известное. — В каждом мире не больше одного находили, а иногда и совсем не обнаруживали. И никакого порядка в их расположении нет: один может на холме стоять, другой в распадке, третий и вовсе под землёй. Первые колонисты их находили, где целыми, где грудой камня. Профессор рассказывал, что у каждого храма свой нрав. В одном сильные потоки энергии входят, в другом время будто притормаживает у порога. Сказки, конечно, — девушка улыбнулась Волкову. — А кто их строил и зачем — так и не поняли.

Камень, где время притормаживает у порога.

Я держал лицо и промолчал.

— Стоп, — Волков подался вперёд, и хмель с него сошёл. — Откуда вы про это знаете? Про храмы. Это ж под замком наглухо. Я при ордене почти десять лет, и то краем уха.

— Это известно знатокам, — обронил Соколов, не дав Насте ответить. — Обывателю до таких вещей дела нет, оттого и кажется, что под замком, — он наконец перевёл взгляд с девушки на Волкова. — Под замком другое.

— А картина? — я вернул разговор к снимку. — На ней, по всей видимости, серовский храм?

— Скорее всего, да. Двое на фотографии из старейших родов этого мира, — кивнула Настя. — Барсуковы да Черемшины. У кого-то из них наверняка эта картина и осталась, поди, до сих пор и висит где-нибудь в библиотеке.

— А третий это кто? — я показал на мужчину слева.

Анастасия долго всматривалась, а потом, довольно кивнув, побарабанила ногтем по столешнице рядом с фотографией.

— Это, скорее всего, Пестовы. Старый род, алхимики, все как один. Поколениями за тайными знаниями охотились, копили да копили. И ведь не только знания: чтобы такую империю выстроить, и денег надо без счёта, а уж откуда они их брали — про то история помалкивает. При Кирилле, лет шестьдесят назад, всё и выстрелило: сперва аптеки, потом мануфактуры, а там и… — она запнулась, подбирая, — словом, важными людьми стали. Но из нашей колонии Пестовы ушли давно, лет за двести, если не раньше.

Пестовское зелье лежало у меня в сумке. Пестовские экспрессы возили меня по колониям. А про древние камни я слышал впервые.

Разговор сам собой поворачивал к делу, и я не мешал. Пусть течёт.

— А не слыхали ли вы, барышня, про учебно-тренировочную базу в здешних краях? — мягко, по-домашнему проговорил Соколов. — Возможно, у каких-то старых развалин, к примеру.

Настя посмотрела на него, потом на меня, на чёрные плащи на спинках стульев. И сложила.

— Вы базу ищете, — сказала она тихо. — Развалины вам нужны не сами по себе. Рядом с ними что-то есть, что нужно инквизиции.

Соколов улыбнулся уголком рта.

— Допустим.

Тут я опять поймал то, что краем глаза наблюдал с середины ужина. На шее у Насти висела цепочка с гражданским амулетом, такие носит всякий, кто может позволить себе тратить два-три средних макра в день для подзарядки. Огонёк на нём тлел неровно. Он то вспыхивал чуть ярче, стоило старику задать очередной неспешный вопрос, то опадал, когда Настя отвечала.

Соколов копался у неё в памяти. Аккуратно, тянул по слову, так, чтобы не среагировал артефакт. Амулет отзывался слабым пульсом. Сама Настя не чувствовала ничего: сидела, рассказывала про храмы, радовалась, что слушают.

Главный менталист ордена читал гражданскую девчонку через стол, между глотками вина. Согласия спросил не больше, чем спрашивают у книги, перед тем как раскрыть её. Все эти неспешные «а откуда вы знаете» шли не от любопытства. Он вёл её, куда хотел, и сверял найденное внутри с тем, что она говорила вслух.

Я промолчал. Положил это туда же, где за день скопилось всё прочее, чего я не сказал.

— Если ищете, — Настя не заметила ни моего молчания, ни искры на своей шее, — начните с Барсуковых. Они ближе, и язык у них без костей. Если чего не знают сами — отошлют к тем, кто знает.

— С утра и начнём, — Соколов поднялся, перекинул плащ через локоть. — Благодарю вас, барышня. Вы нам сберегли время, — он положил на стол две серебряных монеты за ужин и повернулся к Волкову. — Пошли.

Дима встал нехотя, бросил последний взгляд на графинчик, где ещё плескалось, вздохнул.

Вышли все вместе. У крыльца ждал микроавтобус, серый плащ за рулём подобрался при виде Соколова. Старик с Волковым и практикантом уехали к гостинице. Я остался с Настей на улице.

Вечер в Серове стоял тёплый, сухой, с эвкалиптовым духом, что днём бьёт в нос, а к ночи делается ровным и мягким. Мы шли пешком. Имение Сорокиных оказалось недалеко от центра: старый дом за каменной оградой, виноград по решёткам, тёмные окна.

У калитки Настя остановилась, но отпирать не спешила.

— Через весь Серов сейчас в гостиницу — это вы зря, — сказала она, глядя на ограду, а не на меня. — У нас флигель пустует. А Полина мне не простит, если узнает, что вы были в Серове и не зашли.

— Так она узнает?

— От меня — обязательно.

От ограды ещё сильнее потянуло эвкалиптом, как тёплым днём. Где-то в саду стрекотали цикады, ровно, без перебоев. Значит, тихо. Посторонних нет, можно не держать спину.

— Утром рано вставать, — сказал я.

— Рано, — согласилась Настя и тронула щеколду. Но не отперла.

* * *

Серов просыпался рано, как почти любой южный город империи. К восьми утра на центральной площади уже практически исчезла тень от массивного здания администрации. Фонтан посередине бил вполсилы, экономя воду.

«Урал» я остановил в тени у центрального сквера. Микроавтобус стоял рядом, практикант в сером плаще протирал лобовое и косился на Соколова так, будто тот в любой миг спросит с него за разводы на стекле. Сам Соколов курил у двери, не проявляя ни малейшего интереса к происходящему вокруг.

Волков подпирал капот и щурился на солнце. О вчерашнем вечере никто не говорил: ни о клубе, ни о «ну-ну», ни о вердикте. Так теперь и пойдёт у нас: вежливо и врозь.

— Едет твоя барышня, — сказал Волков, не обернувшись.

Через площадь катила открытая машина. Настя сама за рулём, простоволосая, в дорожном платье. Остановилась у сквера, заглушила, и взгляд её остановился не на нас, а на моём «Урале».

— Доброе утро, — помахала она, припарковавшись.

— Доброе!

— Игорь, можно я с вами поеду? — спросила девушка, кивнув на мотоцикл.

Волков ухмыльнулся.

— А я-то думал, ты у неё и останешься, — бросил он мне вполголоса, ровно так, чтоб услышали все.

Я не ответил. Перекинул ногу через седло, проверил, как закреплена сумка. Отвечать только хуже: что ни скажи, Волков услышит подтверждение. Молчание он тоже по-своему истолкует, но молчание хоть не врёт.

— Сопровождение будет? — спросил я. — Патруль, полиция?

— Да ну их, — Дима отлепился от капота, — с ними вчера одна морока вышла. Сами доедем, тут не материк.

Соколов кинул окурок, придавил носком.

— По местам, — сказал он. — Барсуковы к десяти ждут.

Практикант юркнул за руль раньше, чем старик договорил. Настя села позади меня, руки положила мне на бока, не обняла, скорее просто придерживалась. Я выехал следом за микроавтобусом, и площадь с фонтаном осталась позади.

За городом дорога пошла прямая, разъезженная. Я прибавил. «Урал» загудел ровнее, ветер ударил в грудь, и Настя качнулась вперёд, прижавшись плотнее. На втором обгоне её руки сомкнулись у меня на животе. На третьем девушка их уже не разжимала, и спиной я чувствовал её всю, от груди до колен.

Шлем Настя не надела. Я хотел сказать, чтоб держала голову ниже, за моим плечом, но не успел.

Вдруг воздух над нами загустел и встал тонкой тёплой скорлупой. Встречный поток срезало. Гул мотора отодвинулся, мошкара, что секла лицо, ушла в стороны, обтекая невидимую границу.

— Так лучше? — её спокойный голос раздался у самого уха, точно мы и не неслись под восемьдесят.

— Тебе шлем точно не нужен?

— Мне — нет, — я не видел лица, но услышал улыбку. — Я же воздушница. Этот щит всегда при мне.

Поле Настя держала легко, без натуги: отводила поток, ровняла давление, и говорить под ним выходило как в комнате. Тонкая работа.

Впереди дорогу перемело облако гнуса: рыжее, плотное, из тех, что набивается в рот и за ворот. Я потянулся сбросить газ. Не понадобилось: поле перед нами выгнулось, поток разошёлся клином, и облако прошло по сторонам, не тронув. Настя даже не сбилась с разговора.

— Далеко ещё? — спросил я.

— Нет, за тем леском.

Руки она не убрала. И поле не сняла. Я вёл и думал не о картине и не о Барсуковых.

М-да…

Прибавил газу.

Усадьба Барсуковых стояла за дубовой рощей: мощный, словно крепость, приземистый каменный дом в два этажа, флигели, конюшня, переделанная под гараж. Старый род, осевший в колонии прочно: всё освежено, но никакого новодела. Микроавтобус уже ждал у крыльца.

Хозяин вышел сам — грузный, в домашнем сюртуке не по погоде, с той неторопливой повадкой, что бывает у людей, которым некуда спешить уже шестое поколение.

— Господа инквизиторы, Анастасия.

— Здравствуйте.

— Добрый день, Николай Николаевич, — девушка поклонилась.

Мужчина улыбнулся ей в ответ, но тут же посуровел, переведя взгляд на наши плащи и эмблемы.

— Чем обязан?

— Мы ненадолго, — сообщил Соколов и говорить предоставил нам с Настей.

— Может, тогда в дом? — мужчина пригласил нас, махнув рукой в открытую дверь. — Жара ведь, я велю подать холодного.

Прошли в гостиную, слуги принесли холодный лимонад и квас. Я не стал ходить вокруг да около и выложил фотокарточку на стол между фарфоровой собачкой и часами под стеклянным колпаком.

Барсуков надел очки. Смотрел долго, потом взял её в руки и поднёс к окну, на свет.

— Хм… Так это же наши, — сказал он наконец. — Вот, видите, прапрадед мой, надо думать, а то и прапрапрадед. И Черемшины рядом. Дружили наши роды с самого основания колонии, иначе тогда было не выжить. Но после пожара у них отношения охладели, — Барсуков снял очки.

— Картина ваша?

— Нет, — он замотал головой. — Дед рассказывал, что видел такую у Черемшиных. У них библиотека здоровая была, там и висела. Вам, господа, к ним.

— А место узнаёте? Где это написано?

Барсуков пожал плечами.

— Откуда мне знать? Я думал, это и вовсе декорация — для красоты пририсовали. Мало ли, что художник насочинял.

— Далеко имение Черемшиных?

— За рекой, полчаса, если напрямик. Но вброд машину побьёте, да и мотоцикл жалко. Воротитесь лучше в Серов, да по большому мосту объедьте. Крюк, а выйдет скорее.

Барсуков аккуратно свернул снимок по изгибам и протянул его мне, словно карточка могла рассыпаться.

— Только… вы про картину спросите, да многого не ждите. Скорее всего, сгорела она во время пожара.

— А пожар был давно?

— Давно, ещё когда отец мой ребёнком был.

Чтобы перебраться за реку, пришлось возвращаться в город. Переезжая почти засохшую реку по старому горбатому мосту, «Урал» грохотал по крупным камням, и Настя на миг прижала поле плотнее. На той стороне дорога к имению оказалась беднее: колеи, небольшие ямы, обочина в бурьяне.

Черемшины жили в доме поновее барсуковского и победнее — род, видимо, так и не оправился после пожара. Приняла нас старуха лет под восемьдесят, прямая, сухая, в тёмном платье с высоким воротником, на котором вышиты цветы черемши.

Картину на карточке она узнала с порога.

— Где вы это взяли? — еле выговорила старуха, и голос у неё похолодел. — Картина сгорела. Семьдесят лет тому. Вместе с восточным крылом, с библиотекой, со всем.

— С чего занялось? — спросил Соколов мягко.

Старуха долго смотрела на него перед тем как заговорила:

— Ночью. С той стороны, где картина и висела, — она поджала губы. — Дознание сказало, что из-за свечи. Я тогда совсем девчонкой ходила, но помню всё, как будто это было вчера. Свечей в той комнате на ночь не оставляли отродясь. И занялось крыло не с краю, не от печи, а снаружи, от той самой стены. Да кто ж девчонку слушал. Записали свечу, на том и закончили.

Соколов не ответил. Я заметил, как он отвёл взгляд к окну, и как у Насти вновь мигнул амулет.

— А место с картины, — подал я голос. — Храм. Где он стоял, знаете?

Старуха перевела глаза на меня. Что-то в ней колебнулось: пускать чужих так далеко в родовое она не привыкла. Но плащи, эмблемы и Соколов, который сейчас мягко давил изнутри, заставляя говорить правду, — она решилась.

— Отчего же не помнить? На картине храм. Это полдня пути в сторону «Михайловки», на старой пестовской меже. Туда роды и съезжались по большим праздникам, покуда Пестовы землю держали, — она качнула головой. — Только нет там давно ни храма, ни межи, ни самих Пестовых. Землю они продали ещё при моей прапрабабке. Угодья после отвели под заповедник. Закрытая территория. Там сейчас ни дорог, ни деревень поблизости, только зверьё всякое ходит.

Заповедник. Полста вёрст на северо-запад, старое имение Пестовых.

Я не переспросил и записывать не стал. Соколов тоже молчал, только глянул на меня — коротко, без выражения. А старуха, поглядев на наши лица, вдруг поняла больше, чем сказала вслух, и плотнее свела губы, жалея, что проговорилась.

— Благодарю вас, — сказал Соколов.

Дверь захлопнулась, но от неё старуха не отошла: я ловил по ту сторону частый, сбитый пульс. Она напугалась.

Надо поскорее проверить это место, солнце уже почти в зените, скоро полдень.

Я сел на «Урал», Настя пристроилась сзади, руки — снова на бока. Соколов с Волковым полезли в микроавтобус, практикант держал дверь. Не успел я завести двигатель, как из-за ворот донёсся рокот. Мотоцикл въехал в открытые ворота и, сбавив ход в тридцати метрах, докатил до нас на холостых, встал. Двигатель смолк.

Взгляд по привычке ушёл к машине раньше, чем к человеку. Переделанный «Иж Планета Спорт»: удлинённая вилка, переваренный кронштейн глушителя. Пашина работа.

Нить по фону я бросил раньше, чем подумал.

И не поймал ничего. Ни барьера, ни серой завесы, ни чужих мысли наверху — ничего. Гладкая плотная пустота, нить ушла в неё и не вернулась, точно я мазнул ладонью по стеклу. Так не глушит ни один гражданский амулет. Так не глушит почти ничего, кроме…

Красная кожа, без блеска. Шлема нет. Волосы растрепало на ветру, светлые, почти белые на солнце.

Мария поставила мотоцикл на подножку, сняла одну перчатку. Вторую.

Взгляд Черкасовой прошёл мимо меня — на руки Насти, сомкнутые на моём поясе.

И остановился.

Канал не открылся. Фон молчал. Она стояла, сжав снятую перчатку в кулаке, и не говорила, а я абсолютно ничего не мог прочесть.