— Место? — Волков повертел фотографию в пальцах, прижался к стене, прячась от яркого солнца. — Не-а. Храм какой-то, но я его не встречал.

Друг повернулся к своему наставнику Соколову, показал ему фото. Старик подошёл ближе, пригляделся.

— Не помню такого, скорее всего, его уже нет. Судя по одежде господ, это начало восемнадцатого века. Расцвет колонизации, — сказал он, поправив висевший на локте плащ.

Волков вернул снимок, и я убрал его во внутренний карман плаща, к журналу. Чувствую, придётся посидеть в архивах, чтобы понять, что за место изображено на этой картине.

Через пару минут к нам подтянулись дорожная полиция и стражи телепорта. Вторые, увидев нашу одежду, всё поняли, тут же кивнули и ушли, а служивые явно напряглись от увиденного — тело у стены, чёрные плащи, — и подобрались. Двое в светлой летней форме и с ними старшой, на рукаве нашивкой больше. Они приближались ходко, по-служебному, пока не разглядели, кто стоит у пакгауза. Тогда сбавили шаг. Старшой буркнул своим пару слов, и младшие встали поодаль, у края платформы, блокируя доступ лишних зевак.

— Подойди, голубчик, — позвал Соколов старшого, не повышая голоса. — Не съедим.

Тот подошёл. Держался прямо, но кадык дёрнулся.

— В дежурную часть, в штаб, доложишь, — Соколов диктовал ровно, как диктуют адрес посыльному. — Слово в слово: «„Павловск“, восьмой пакгауз, шестой род, исполнено». Запомнил?

— «„Павловск“, восьмой пакгауз, шестой род, исполнено».

— Молодец. За телом пришлют наших. Сам не трогай, людей не подпускай. Ступай.

Старшой козырнул и зашагал к вокзалу, к телефону. «Шестой род» — «замещение» по орденской классификации. «Исполнено» — то, что сделали у этой стены, не довезя и не допросив. Три слова после адреса, и ни одной зацепки для чужого уха. Дежурный примет, отметит в журнале, и нигде не всплывёт, что попаданца взяли живым, а до офиса довезли остывшим.

Чёрт, и ведь не подкопаешься!

Челнок всё ещё стоял у платформы, двери нараспашку, внутри пусто. Пассажиры ушли. Я направился к вагону, зашёл. Синяя куртка по-прежнему висела на крючке, никто не осмелился взять. Обшарил. В одном кармане мелочь да измятая бумажка, в другом потяжелее — связка из двух ключей, на колечке жестяной брелок с тиснёным шлагбаумом.

Бумажку развернул. Столбик карандашных цифр, время.

5:00 — 5:05

9:00 — 9:05

14:00–14:05

16:00–16:05

20:00–20:05

23:00–23:05

Что-то, что ходит по расписанию.

Я вышел на перрон и поднял голову, отыскал на торце станции доску отправлений челнока в «Серов». Сверил. Сходится: те же цифры, та же разбивка. Расписание порталов.

Сунул бумажку к журналу. Связку оставил в руке.

Когда подходил к сослуживцам, заметил, что один из младших полицейских, тот, что остался у платформы, задержал взгляд на моей руке. На ключах. Признал.

Я остановился, повернувшись к нему, связку держал на виду.

— Знаешь, откуда?

Полицейский сглотнул. Покосился на чёрный плащ за моей спиной, на эмблему ордена.

— Разрешите…

Я раскрыл ладонь — два ключа и брелок.

— Так это… «Шлагбаум», — выговорил полицейский. — Меблирашки у портала в Серове. Клоповник, какой ещё поискать надо. Туда проезжие на ночь сваливаются, чтоб подешевле. Я по службе бывал несколько раз. Крайний вчера. Народ там в основном подшофе.

— Спасибо.

Парень кивнул и отступил на пару шагов дальше, чем стоял до этого.

В четыре часа мы уже были в Серове. Направился к мотоциклу, он стоял у главного входа вокзала, там, где я его бросил, когда помчался за беглецом. Я осматривал повреждения, которые «Урал» получил во время погони: новые царапины на корпусе, вывернутое зеркало. Вздохнул.

— Игорь! — Волков высунулся из подъехавшего микроавтобуса. — Брось ты этот тарантас, никуда он не денется. Поехали с нами, всё равно тут все дороги в центр ведут. Покатаемся, вернёмся — заберёшь. А то стоишь смурной. Залезай.

Я оглянулся на мотоцикл. А почему бы и нет? Заодно посмотрю, как работает Соколов, легенда инквизиции.

Махнул рукой, поднялся в салон.

За рулём сидел молоденький практикант в светло-сером плаще — первый год, выезды только при старших. Держался так, словно боится лишний раз вздохнуть в одной машине с Соколовым.

— Поедем к дому Берёзова, через гостиницу у портала, — обронил старик, достал плоскую фляжку из внутреннего кармана и глотнул, не поморщившись. — «Шлагбаум».

Дорогу практикант знал, хотя в Серове бывал, похоже, не чаще моего. Серый плащ держал перед глазами карту, которую заранее запомнил, и теперь вёл, не переспрашивая. Инквизиторская память.

Удобная штука, да недешёвая. Фиксируешь страницу или карту взглядом, и мозг держит её картинкой, до последней пометки, пока давишь источником. Как только отпустишь, картинка уйдёт, в голове остаётся лишь то, что попадалось чаще другого. Одну страницу так подержать — пустяк. Десяток — и в висках застучит, источник начнёт проседать на глазах. Парень жёг свой, лишь бы не плутать: рвение первогодки.

Зато текст ничем не сыщешь быстрее. Я этим брал имперский архив, когда мы с Петром рыли всё про Орден Осьминога, снимал полку за полкой и сличал, не выходя из читального зала.

Корпус гостиницы «Шлагбаум» стоял вплотную к депо в трёхстах метрах от вокзала. Двухэтажная, штукатурка висела лохмотьями, на вывеске полосатая палка выгорела до серого. Дешевле в Серове, видно, и не сыскать.

Хозяин оказался за стойкой, это был мужчина с подбородком, глубоко утопленным в шею, как у откормленного голубя. При виде чёрного плаща он побледнел и чуть не завалился за стойку. Я положил перед ним связку с тиснёным шлагбаумом.

— Не суетись, мы не за тобой. Узнаешь ключи?

Он помешкал, кивнул.

— От какого номера?

Владелец взял в руки ключи, повертел, рассматривая выступы, потом пролистал учётную тетрадь.

— Шестьдесят второй. Второй этаж, в конце, — и, спохватившись: — А чего натворил-то глухонемой?

— Ничего, — сказал я и пошёл к лестнице.

Место было гиблое: коридор, судя по грязи и вони, царившим тут, не убирали с полгода. Номер оказался на удивление чистым, видно, жилец ценил порядок: ни пыли, ни намёка на какую-то грязь. Койка, тумбочка, табурет, окошко во двор. Вещей раз-два: смена белья, бритва, кружка перевёрнута на белые салфеточки. Вещей мало, значит, постоялец часто срывался с места, добра не копил.

Окно глядело не на улицу, а во двор, на глухую стену и пожарную лестницу. На подоконнике столбиками лежала медь, рассортированная по номиналу, — так раскладывает деньги тот, кто бережёт каждую монету.

Соколов прошёлся туда-сюда по номеру. Волков сунулся в тумбочку.

— О, гляди! — Димка вытянул пропуск, раскрыл. — Нестеров Богдан Олегович, грузчик. Работал здесь, на вокзале.

Он протянул мне корочку и тут же принялся потрошить всё содержимое комнаты. Усилия оказались не напрасны: в матрасе нашлась тетрадь в клетку.

Я раскрыл. Страница расчерчена на четыре колонки — две пары. Слева слова на том же чужом языке, что и в журнале, справа наши, имперские, выведенные мелко, старательно, тем же ровным почерком. Самодельный словарь. Беглец составлял его сам, слово за словом. Учил наш язык, чтобы не палиться в толпе. Так вот почему владелец гостиницы назвал его глухонемым, да и работа у него была немногословная. Бери да носи мешки из одного вагона в другой.

Ещё раз взглянул на тетрадь.

Вот он, мой ключ.

Я пролистал. Первые страницы — насущное: «хлеб», «вода», «сколько стоит», «спасибо», «не понимаю». Дальше фразы: как спросить дорогу, как взять билет, как назвать день недели. Человек, заброшенный в чужой мир, садился вечерами в этом клоповнике и учил столбик за столбиком, чтобы наутро сойти за своего.

У слова «здравствуйте» на полях подрисована крохотная закорючка — не то пометка себе, не то рука дрогнула.

Что-то в этом цепляло, помимо дела. Мазнуло и прошло.

— Что за каракули? — Волков заглянул через плечо.

— Его словарь. К журналу подойдёт.

— О, — Дима хмыкнул. — Сняли демона, а тот ещё и грамоте учился. Прилежный попался.

Соколов на это ничего не сказал. Стоял у окна, мерно потягивая из плоской фляги. Старик смотрел во двор, а плащ всё так же перекинут через руку.

Спустились в микроавтобус. Пока ехали к адресу Берёзова, положил журнал и словарь на колени.

За дело. Снял взглядом первый разворот словаря. Источник начал тратиться на удержание, ровно, как из крана. Я взял первый снимок, второй, свёл с журналом, отпустил. Снял следующий.

Слово к слову. Язык один, рука разная: в журнале беглец писал для себя, размашисто, словарь же выводил начисто. Я вёл пальцем по строке журнала и отыскивал её в снятом развороте, в памяти.

«Дом». «Через дорогу». «Тот, кого жду».

Сложилось. Обрывками, через слово, но сложилось. Журнал начал читаться. Дальше пошли даты, время, короткие пометки — записи человека, что изо дня в день смотрит за одним домом и ждёт. За чьим и чего — на следующих страницах, до них я ещё не добрался.

Достал фотографию, перевернул. Слово, выведенное в углу рукой Берёзова, прогнал по словарю в памяти. Пусто. Ни корня, ни схожего сочетания. Другой язык, не тот, что учил беглец. Словарём не взять.

В висках давило, источник просел. Я держал снимок, не отпуская, и журнал понемногу складывался в обрывистую чужую речь человека, которого мы час назад прижали к глухой стене.

— Приехали, — сказал практикант.

Микроавтобус сбавил у дома Берёзова. Напротив — дом с мезонином, откуда бежал мужчина.

Пошли к крыльцу по увядшей траве, выросшей по пояс. Сухие листья эвкалипта лежали на ступеньках: парадным входом давно никто не пользовался. Беглец входил и выходил с заднего двора, оттуда же и сорвался на спортивном «Иже», когда увидел нас.

Дверь поддалась отмычке. Внизу пыль лежала ровным слоем, нетронутая, как снег, по которому не ступали. Мебель под чехлами, на чехлах серый налёт. Сюда не заходили.

Мы поднялись по узкой лестнице в мезонин.

А вот тут жили, точнее, не жили, а бывали. От верха лестницы к окну через пыль шла дорожка, протоптанная подошвами в один след: туда-обратно, туда-обратно, день за днём. У окна стул, развёрнутый к стеклу. На полу рядом две консервные банки, одна вычищена до блеска. Бутыль с водой. Человек сидел тут подолгу, не отходя, ел, не отрываясь от стекла, и смотрел.

Я сел на стул. Отсюда двор Берёзова открывался весь: калитка, крыльцо, веранда. Кто приходит, кто уходит — лучше места для наблюдения не выбрать.

Зацепок не осталось. Что нашли при нём — журнал, глушилка, фотография, — то теперь у меня. Здесь только пыль да объедки. Ни записки, ни адреса, ни имени. Беглец не оставлял здесь следов, кроме тех, что натоптал подошвами.

Через дорогу, во дворе Берёзова, всё ещё возились полицейские, что-то грузили в грузовик, который должен всё это отвезти на склад инквизиции. Волков ходил вдоль забора, переговаривался с пожилой соседкой из углового дома — та качала головой, что-то втолковывала. Соколов общался с другим соседом на той стороне. Пусть ходят. Соседи расскажут им про тихого жильца, что пропал да не вернулся, про то, как никто не видел, кто лазил в дом. Ничего, что связало бы этих двоих.

Берёзов — фильтр: через него секта пропускала улов со всего земляного сектора, решала, кого в учёбу, кого под нового подселенца, кого в расход. А этот, в мезонине, сидел и смотрел на фильтр день за днём.

Сектант? Нет. На теле нет метки, да и сектанту незачем сидеть под чужим окном, он сидел бы внутри круга. И не из наших, иначе не убегал бы, а спокойно сдался как «музыкант» в Петербурге. Одиночка. Попаданец, что сам сел караулить человека, который решает судьбу таких, как он. А что у него к фильтру за дело — пыль да объедки не скажут. Скажет журнал.

Спустился, вышел на крыльцо, сел на верхнюю ступеньку. Тень от козырька легла на колени — в самый раз читать. Достал журнал и словарь. Продолжил.

Снимал словарь страницу за страницей, сводил с журналом. Источник пошёл в расход, ровно, как и в дороге, и к середине тетради виски заломило по-настоящему. Дочитаю — отдохну.

Журнал читался. Не весь, обрывками, но главное проступало.

Первые записи — про Берёзова. Когда выходит, когда возвращается, кто приходит и с какой стороны. Числа, время. Человек в мезонине вёл учёт чужой жизни так же дотошно, как сам Берёзов вёл свой. Месяца два, если по датам.

Он знал, у кого он сидит под окном. Это было понятно по одной только строчке: «тот, кто сортирует».

А потом пошло другое, не про слежку. Короткие строчки, вразнобой, через страницу, явно писал не для дела, а чтобы не сойти с ума. Про то, как очнулся. Про чужие руки, чужое имя, чужую жизнь. Про работягу, в чьём теле проснулся: того уже не стало, придавило рухнувшим во время погрузки стеллажом. Пустое тело, чужая смерть, не его рук дело.

Как у Анны Захаровны Снежной.

Не маг. Не убийца. Но и не сектант. Попаданец, что не брал чужого силой, а очнулся в покойнике и стал жить дальше, потому что больше негде. Учил язык по вечерам в клоповнике. Боялся порталов и магии, судя по записям, был из техномира, далеко опередившего наш в развитии.

Я опустил тетрадь на колено.

В Павловске, у стены, я нашёл Соколову оправдание. Старше. Опытнее. Начинал с Петром. Лучший менталист ордена. Раз он сказал «замещение», в расход' — значит, так и надо.

А «замещение» бывает разное. Софья сама разложила: один занял чужое тело силой, с убийства начал, — такого без жалости. Другой очнулся в покойнике, и вины на нём нет. Но опасны все, нас этому учили ещё в институте.

Соколов влез беглецу в голову, прочитал его до дна. Поймал что-то, дёрнул челюстью. Что поймал, не сказал. А после убил мужчину, хладнокровно сказав: «замещение», ликвидирован'. Невинного, не мага, не сектанта прибрал, не довезя, хоть и обещал.

Что он там вычитал напоследок, я не знаю. Знаю одно: оправдание, что я сформулировал для старика, больше не держится.

И тут всё сошлось, как сходятся две дороги в одной точке.

Маша. Фиолетовый контур поутру, револьвер в руке, палец на спуске. Я ведь тоже стоял над «замещением» и решал. И не выстрелил — снял палец, ушёл.

А ещё недавно выстрелил бы.

Без Софьиных разборов, без «бывает разное». Вычислил попаданца — убей, если не можешь доставить в орден. Я бы нажал. Поступил бы так, как Соколов сейчас. Демон есть демон, в расход.

Что-то за эти дни во мне треснуло, и назад уже дороги нет.

М-да…

Я отпустил источник.

Снимки в голове разом погасли. Страницы словаря осыпались пеплом, текст ушёл, и журнал в руках снова стал загадочным — ровные чёрточки чужого письма. Осталось лишь то, что попадалось чаще другого и засело само: «дом», «ждать», «портал». Три слова через весь дневник мёртвого человека.

Источник тут же начал наполняться — медленно, по капле, отыгрывая потраченное.

Хлопок по плечу выбил меня из мыслей.

— Ты чего подвис? — Волков глядел сверху, заслонив солнце. — Сидит, в тетрадку пялится как сыч. Всё, Игорь, окончен бал. Иномирца замочили, логово прикрыли, бумажки собрали. Поехали отметим по-человечески. Я угощаю.

В микроавтобусе Волков балагурил, Соколов молчал, глядя на город в окне, практикант вёл. Я листал журнал по верхам, без памяти, разбирая знакомые слова.

— Сколько же их тут ходит, — сказал я, ни к кому не обращаясь. — Через одного Берёзова проходили десятки. А ведь такое везде, по всем колониям, да и на большой земле тоже.

— Во! — Волков обернулся с переднего сиденья, будто ждал этих слов. — А я про что. Их прорва, Игорь. И каждый — мина. Понятно, что рванут не все, но достаточно одного, чтобы уничтожить наш мир.

Я не ответил. Я сказал про число, а не про то, что с числом делать, но Волков услышал своё.

Ресторан, у которого остановился микроавтобус, был лучшим в Серове. Заведение для чистой публики: тёмное дерево, медные лампы, цены под стать. Официант принял заказ, не переспрашивая, принёс запотевший графинчик. Разлили. Дима поднял рюмку за то, чтоб чаще видеться вот так, а реже на работе, — тост у него на все случаи один. Соколов пригубил и отставил, плащ перекинул на спинку стула и сидел ровно, спокойно.

— Игорь, — Волков обмяк после второй рюмки, выпитой до закусок. — Я тебе про «Избавителей» говорил. Помнишь?

— Помню.

— Ты подумал?

— Не до того.

— А ты сейчас подумай, — Дима подался вперёд, и хмельная развальца сошла с него, будто и не пил. — Сам же в машине сказал: прорва их. И ведь эта правда. С этим кто-то должен бороться. А кто, если не такие, как мы? Ты за последний месяц службы уложил их столько, сколько иной за год не сделает. Тебе там самое место.

Соколов молчал. Но делал это так, что молчание давило сильнее слов. Главный менталист ордена, наставник Волкова, сидел и слушал, как меня уговаривают, и не возражал. Значит, уговор шёл с его ведома.

— Что хоть за клуб? — спросил я, чтоб потянуть время. — Взносы, собрания?

— Свои люди, свой круг, — Волков улыбнулся. — Связи, какие нигде не обретёшь. А с такими умениями ты быстро заработаешь авторитет. И по службе взлетишь быстрее.

— Так вот как Пономаренко добился повышения?

Дима посмотрел при этих словах на наставника, тот еле заметно кивнул.

— Раскрывать, кто в членах «Избавителей», запрещено, но про Пономаренко отвечу: его там нет.

— Удивительно, — выдохнул я, — как это он туда не пробрался.

— Там числится только те, кто действительно делает что-то.

— Условия?

— Чистая формальность, — отмахнулся друг, — открыться на входе. Перед своими, без тайн. Мы там почти все менталисты. Глянут, убедятся, что ты чист, не подсадка.

Вот оно.

Открыть разум. Большинство наверняка выше шестого, а ведь среди них будет и Соколов, тот узнает всё. Мой дар видеть попаданцев двух видов. Фиолетовый контур Маши. Метку на руке Петра. Татуировку Артёма на спине в ту роковую для меня ночь. То, о чём Филипенко велел молчать перед всеми, потому что где-то течёт.

Я не мог открыться. И не мог сказать почему. Молча положил на стол фотографию, что нашли у беглеца. Сделал вид, что думаю над ней, а не над ответом.

Их и впрямь прорва, попаданцев. И Волков по-своему прав: с магом энтропии в Комарове, с такими, как Артём, бороться надо, тут не поспоришь. Да только не все они Артёмы. Один — Анна. Другой — Красин. Третий вон лежит в Павловске у стены, и вся его вина в том, что очнулся в мертвеце. Клуб этого различать не станет. Для клуба демон есть демон.

Друг тронул меня за руку, поторапливая с ответом.

— Не моё, Дим, — сказал я, не отрывая глаз от снимка. — Я одиночка, ты знаешь. Не люблю собраний.

Волков откинулся. Улыбка осталась, а тепло из неё ушло.

— Ну-ну, — обронил он. Точь-в-точь как тогда, в Питере, когда я не сказал, в какой архив едет Пётр.

Соколов заговорил наконец, мягко, по-домашнему:

— Зря, Игорёк. Свои своих держатся. А кто сам по себе, тот сам по себе и остаётся. Случись что — и спросить не с кого, и заступиться некому.

Сказано ровно, без нажима. И всё же это не забота. Это оценка. Меня примерили и отложили в сторону.

Я хотел ответить, но не успел.

Хлопнула входная дверь, официанты в зале забегали. Я поднял глаза.

Настя.

Анастасия Сорокина стояла на пороге, оглядывая зал, и меня ещё не приметила. А я уже понял: вот он, выход из разговора.

— Настя! — я замахал ей рукой.