В комнату тихонько вошла Марина. После нашего последнего разговора она меня избегала.

— Систер, хватит валяться. — нарушила молчание сестра. — Так и лето пройдёт. Давай порепетируем, что ли, а то мать плешь проела. Нет покоя грешникам!

Какая у нее выразительная мимика, какой темперамент! Маринка моя, сестричка любимая! Одна за другой на меня накатывали волны нежности, я наконец стала настоящей, проснулась окончательно и все поняла. Как же хотелось ее тискать, гладить, обнимать! А еще хотелось увидеть папу. После его смерти разговоры о нем были запрещены, мать вычеркнула его из нашей жизнь, и вот я очутилась там, где он живой! Папочка мой любимый, живой!

Хотелось посмотреть на него осознанно, я уж и забыла, какой он. А уж к бабушке как хотелось, я ж даже лица ее не помню. Встречу на улице — не узнаю.

— Во истину нет покоя, — сказала я, имея в виду грешников, и покосилась на Оззи. — Давай репетировать!

Играть в четыре руки гораздо удобнее на рояле. Нужно будет выбраться до концерта в институт и поиграть в зале, но пока придётся довольствоваться малым. Осталось только вспомнить, что мы играем. По-моему, это какой-то цикл пьес. Точно! Рахманинов! Но уточнить не помешает.

— Марина, — осторожно произнесла я, — Ты только не пугайся. Тут такое дело… После моего утопления случилось кое-что. Ерунда, на самом деле. Небольшие провалы в памяти. И вот так получилось… Напомни, что мы играем?

Вопрос в глазах Марины сменился паникой.

— Ну, блин, весело! Ты сейчас серьёзно? У нас неделя осталась! Неделя, блин! — Она потрясла над головой руками, заметалась по комнате тигрицей, запертой в клетке. — Ты понимаешь, что мать нас сожрёт с потрохами, если что-то пойдет не так! И хана лету. Спа-асибо тебе, дорогая сестричка!

Кажется, я дала маху, надо срочно успокоить сестру

— Марина, — повысила голос я. — Марина, тормози!

Она замерла злая, растрепанная.

— Успокойся! Ну? Я только увижу ноты, пальцы всё вспомнят. Давай вспоминать.

Марина обречённо закатила глаза и подошла к полке, висевший над пианино, безошибочно вытащила из нотных сборников нужный, протянула мне. Пожелтевшая обложка подтвердила мою правоту: «С. В. Рахманинов. Шесть пьес для фортепиано в четыре руки».

Мама знала, чем удивить зал и чем замучить несчастного подростка. Я вспомнила свои старания. Вернее — страдания. Ведь у Рахманинова во всех произведениях между тактами живет особый внутренний напор. Его важно почувствовать и донести игрой. Какой у меня-той мог быть напор? От вечной неуверенности и волнения вместо него не музыка выходила, а размазня: рваные фразы, неловкие акценты делали звук плоским. Если на меня орали, я вообще забывала, как играть. Марина знатно бесилась, и теперь я отлично ее понимаю.

Играть в четыре руки — значит постоянно держать в голове не только свою партию, но и то, как она сплетается с другой: где нужно чуть придержать темп, чтобы партнёр успел вступить, где, наоборот, подтолкнуть вперёд, чтобы не потерять движение. Раньше я всё время теряла этот баланс: то левая рука забегала вперёд, то правая застывала, чем сбивала игру сестры и портила всю картину.

А что мои нервы творили с динамикой! Да простит меня Сергей Васильевич!

У Рахманинова оттенки не просто украшают мелодию, они рассказывают историю. Я все путала: там, где нужно было едва слышно прошептать ноту, рука нажимала слишком сильно, а в кульминациях, вместо широкого, «раскрытого» звука выходило что-то скомканное. Особенно тяжело давались места, где партии перекликались, словно разговаривали друг с другом. Там, где мелодия в одной руке должна была звучать как вопрос, а в другой — как ответ, у меня получалось «моя твоя не понимать».

Непросто, но сейчас я однозначно справлюсь.

— Марина, дай мне часик. Я посмотрю на ноты, попробую вспомнить свою партию.

Марина отошла от инструмента и плюхнулась на края кровати, скрестив руки на груди.

— Я посижу тут, чтобы мама видела, что мы занимаемся.

— Конечно, не вопрос. Послушай меня, и, если посчитаешь нужным, укажи на ошибки.

Это все чудесно. Но как объяснить сестре, что я внезапно научилась играть профессионально? Я всегда лажала, она была гуру. Ладно, пусть считает, что несчастный случай спровоцировал резкое развитие моего таланта.

Я подошла к старенькому инструменту, смахнула пыль с лакированной крышки, осторожно коснулась названия, с каким-то особым трепетом обводя пальцем каждую букву: 'О-д-е-с-с-а"

Сколько слёз было пролито над этой клавиатурой! Сколько дней беззаботного детства прожигалось здесь: гаммы, этюды, пьесы. Каждый день по четыре-пять часов беспрерывной работы! Помню, перед экзаменом в пятом классе музыкальной школы моя мать решила превзойти всех. Она договорилась с моим педагогом разучить не соответствующее возрасту произведение. В итоге я справлялась с трудом. Как она психовала из-за моих неудач! И вот, когда до экзамена осталась всего неделя, я поняла, что не могу играть. Вообще. Стоило лишь немного пошевелить пальцами, как руку пронзала острая боль от самой кисти до плеча. Переиграла. Вместо успешной сдачи и признания — тугая повязка и полный мышечный покой. Ни славы, ни моря. Но физическая боль никогда не сравнится с той, которую причиняло безразличие матери.

Я считала себя плохой, негодной, бездарной. Ребенком, недостойным такой совершенной матери. Столько лет я боролась сама с собой! Всю свою жизнь пыталась доказать, что чего-то стою, что могу, что стану предметом гордости для неё. Да, я смогла. У меня было много учеников, своя студия, сотни успешных концертов. Я реализовалась как пианистка, но навсегда осталась нелюбимой дочерью.

Открыв ноты, я поставила их перед собой. Села, положила руки на клавиатуру. На секунду закрыла глаза и несколько раз сжала и разжала пальцы, словно учась пользоваться руками вновь, принимать их как что-то своё.

По ладоням разлилось приятное тепло, подушечки пальцев закололи. Интересные ощущения! Просмотрев ещё раз нотный текст, я осторожно опустила руки на клавиши. Сначала пальцы меня не слушались, заплетались и сбивались. Я понимала, что техники недостаточно. Ну ничего, это поправимо. Я привыкала к рукам, с каждым тактом музыка зазвучала увереннее.

Сырое произведение можно сравнить с ребенком, который учится ходить. Первые шаги робкие, неуверенные, а спустя время — бег вприпрыжку.

Временами музыка пробирала до дрожи — казалось, я касаюсь клавиш не руками, а сердцем. Когда-то ненавистный инструмент стал таким родным, таким податливым. Как котёнок, выброшенный на улицу непутёвыми хозяевами, которого добрые люди впустили в дом. Замызганный, грязный, израненный, поначалу он от всех шарахался, прятался под кроватью. Постепенно я приручила его, погладила, обласкала. И зверек замурчал. Ласково, с любовью, отдавая всё тепло маленькой души. Так сейчас под моими руками оживало фортепиано. Оно звучало, радовалось и плакало. Ноты рассыпались то звонким смехом, то горькими слезами.

Я стала с ним одним целым. Я вросла в него, как врастают корнями деревья. Этот инструмент — неотъемлемая часть моей жизни. Он не будет мне больше врагом, он станет мне другом, помощником. Я буду развиваться, просто добавлю к своему таланту ещё один.

Закончив играть, я взглянула на Марину. Она сидела неподвижно и боялась дышать, словно не хотела спугнуть что-то хрупкое и беззащитное. На её глазах блестели слёзы, она всегда очень тонко чувствовала музыку.

— Лёсь, это восхитительно! Я давно не слышала ничего подобного! — сияя глазами, проговорила она, — Когда ты научилась так играть? Я никогда не наблюдала в одном произведении такого смешения чувств! Ты словно жизнь прожила, пока играла!

Я задумчиво улыбнулась, закрыла ноты и села рядом.

— Марин, ну как ты думаешь, мы справимся?

Сестра молча обняла меня и погладила по спине.

— Малая, сто пудов. Я просто в шоке! Но так и не понимаю! Не понимаю, как такое может быть? Откуда в тебе столько уверенности⁉ Ты даже в ноты практически не смотрела!

Я не находила слов, сидела и улыбалась, как идиотка. Всё детство я хотела походить на Марину, даже музыку слушала такую же. А теперь она годится мне в дочери.

Мне хотелось как-то подготовить сестру ко новой себе, чтобы она приняла меня. Почему-то в памяти всплыли последние дни нашей жизни. Её слабый голос, боль и бессилие. Я должна во что бы то ни стало не допустить этого!

— Марина, знаешь, что я думаю? Мне кажется, когда я утонула, что-то произошло. Как бы тебе объяснить? Я стала немного иначе себя ощущать. Более взрослой, что ли. Возможно, это звучит как бред, но я так чувствую. Словно я переродилась. Ты смогла бы в это поверить?

Марина слушала, не перебивая. Дав себе минуту на размышление, сестра взяла меня за руку.

— Лёсь, знаешь, если бы я не услышала того, что произошло сейчас, я бы не поверила никогда. Даю голову на отсечение, раньше ты ни за что бы не справилась с этой задачей. И твои рассуждения… Не может девочка пятнадцати лет так чувствовать. И я не могу. Это необъяснимо. Но если это так, ты добьёшься больших высот. И знаешь, я с тобой. И не надейся, я не перестану считать тебя бесполезной мелочью, путающейся под ногами! — она заливисто рассмеялась и обняла меня снова, — Ну что, давай теперь в четыре руки? Эх, жаль маман не услышит.

— Так она тут была.

— Была. С папой в институт уехала. Погнали?