Час совместной репетиции пролетел незаметно. Мы удивительно чувствовали друг друга. Музыкальные партии переговаривались, перетекали одна в другую, переплетались, как кружево. Случись концерт прямо завтра, у нас были бы все шансы на победу, а так ещё неделя репетиций! Мы всех порвем! Марина попадёт в филармонию, а я поеду к бабушке. Мама не сможет мне отказать, ведь она получит то, чего хочет больше всего на свете: славу и признание.

Когда мы наконец закончили, Марина восторженно улыбнулась.

— Вот это было мощно! Ты представляешь, что мы сотворили? Да о нас теперь обязаны написать в газете, как о юных дарованиях… — Она покосилась на меня как-то странно. — Точнее, о тебе. Я-то уже недостаточно юная.

— Марина, — осторожно обратилась к сестре, — Я у тебя никогда не спрашивала, каким ты видишь своё будущее? Вот сейчас мы занимаемся, готовимся, а ты сама этого хочешь? Ты хочешь работать в филармонии? Мне всегда казалось, что классика для тебя — это слишком скучно. Или я не права?

Это было сказано для нее, на самом деле я считала, что классика — не скучно, а слишком многогранно и тонко, до нее надо дорасти. До рока тоже нужно чуть-чуть дорасти, только до попсы дорастать не надо. Но и попса бывает разная. Например, многогранная сложная Селин Дион и простые, как палка, «Руки вверх». И то и другое нравится практически всем.

Марина загадочно улыбнулась:

— Хм, ты точно повзрослела, систер.

Подростки и правда никогда друг с другом не говорили, кому кем хочется стать, потому что неинтересно, и так родители вынесли мозг своим: «Определяйся, это важно. Подумай о своем будущем». Я стала взрослой, вопросы у меня взрослые, намерения — как у нормального родителя, который желает счастья своему чаду, а не как у матери. Хотя она, возможно, тоже желает нам счастья, но видит его по-своему.

Но теперь Марина может всерьез об этом задуматься и ответить честно.

— Чего бы мне хотелось? — мечтательно протянула Марина. — Укатить куда-нибудь подальше с Дэном. Поселиться в горах, построить дом с камином, вечерами пить вино и музицировать. Он бы играл на гитаре, а я на пианино. Мы бы нарожали детей и жили долго и счастливо. А на самом деле, если серьезно помечтать, я бы хотела организовать свою группу. Рок-группу.

И правда, какой начинающий музыкант не играл в каморке, что за актовым залом, не мечтал о своей группе? Марина вслух озвучила и мою давнюю мечту. И если в прошлой жизни она не реализовалась, то нынешние мои умения и мозги вполне могут пригодиться. Только кто станет серьезно воспринимать четырнадцатилетнюю соплячку? Ладно, через неделю пятнадцатилетнюю?

— Вот это уже на тебя похоже! — одобрила ее желание я. — Есть задумки по составу?

— Ну смотри, Дэн — соло гитарист, Костик — саксофон, Зарина — скрипка, я — синтезатор. Дело за барабанщиком и бас-гитарой. Пока не могу придумать, никто на ум не идёт.

— А меня в солисты возьмёте? — перебила я сестру.

— Ну, а если ты со своим ангельским голоском освоишь всякие приколюхи, почему нет? — ехидно заметила Марина. — Ну, я как-то совсем не могу представить тебя в роли рок-певицы.

— А я буду, как Тарья Турунен.

— Это кто? — округлила глаза Марина.

С языка чуть не слетело, что рокерше стыдно не знать Тарью, но я вовремя его прикусила.

— Вокалистка «Найтвиш».

— А-а-а. Но там же оперный вокал, пипец какой сложный. А ты когда петь начала? Я только иногда мурлыканье твое в ванной слышала.

— Хочешь, спою? У меня есть парочка готовых песен. Может, это совсем не то, что ты слушаешь, но мне интересно твоё мнение.

Марина чуть сморщила нос, и я ее понимала. Когда новичок хвастается творчеством, как правило, это что-то очень сырое, мягко говоря. А если сказать правду, будет так: «В этой куче навоза, определенно, есть жемчужина, но мне пока сложно ее найти».

— Алена, ты решила меня окончательно убить? По-моему, на сегодня сюрпризов достаточно.

— Я серьезно. Послушай.

— Ладно, жги, систер.

Я заиграла вступление. Сестра подошла ближе и внимательно прислушалась, чуть склонив голову набок.

— Что это за направление? — спросила она.

— Очень лиричный поп-рок Кто это будет слушать? Те, кто любит глубокие образные песни, которые поются душой. Я запела, прислушиваясь к собственному голосу. Он звучал нежно и по-детски чисто.

— Есть люди— корабли. Им друг— девятый вал.

Их не страшит не шторм, ни злая буря.

По ним грустит покинутый причал

И пляж песчаный средь жары июля…

Мой голос дрогнул и зазвучал с новой силой. Я привыкала к непривычной слабой опоре и еще пока плохо звучащим резонаторам. Но как звенят верха! Словно переливы хрустального колокольчика!

Марина слушала, не скрывая удивления.

— Есть люди-гавани. Их имя — тишина.

Готовы принимать любое судно,

Укачивать на ласковых волнах,

Влюбляясь в корабли так безрассудно.

Они мечтают, чтобы день настал,

Когда сорваться смогут с кораблями,

Но только волны бьются о причал,

И лунный свет ласкает их ночами…

Я пела и пела, и улетела с песней, стараясь, чтобы меня услышала маман и обалдела еще больше.

Прозвучал последний аккорд. Ну вот, хотела удивить мать, а обалдела Марина. Наверно, мне не следовало так много на нее вываливать в один день. Но я не могла удержать переполняющие меня эмоции. Ведь тогда, в далеком двадцать третьем я не успела ей рассказать все, что так долго носила в себе.

Марина молча хлопала ресницами и раздувала ноздри. Я не понимала, понравилось ей, или она расстроена. В моем взгляде застыл немой вопрос.

Марина прочитала его.

— Круто. Все. Алена, можно я ничего не буду говорить? Пока, во всяком случае. Я должна все переварить.

Она молча вышла, оставив меня наедине с витавшим в воздухе недоумением.

Мне нужно учиться сдерживаться. Стараться быть ребенком, а это так сложно, ведь за плечами груз прожитых лет!

Я вспомнила историю из далекого детства.

Мне семь лет. Я только пошла в музыкальную школу, хоть мать и учила меня играть с четырех, и мне нравилось. Марина тогда перешла в третий класс и делала значительные успехи.

Однажды мама пригласила домой гостей. Среди них был мальчик, который брал у неё частные уроки. Смешной кругляш, с большими карими глазами и длинными ресницами, похожий на теленка. Мама предложила послушать, как мы играем.

Первой выступила Марина. Я помню, как горели глаза мамы, как она на нее смотрела! Как аплодировала, а в конце обняла и поцеловала в щечку.

Потом играл теленочек. Неуверенно, забавно, но он тоже получил порцию маминого одобрения. Настала моя очередь. Я села, поправила ноты, вытерла платочком ладони и начала играть. Это было мое первое прилюдное выступление. Я хорошо знала пьесу, играла бодро и, как мне казалось, уверенно. Закончив, я встала, слегка поклонилась и посмотрела на маму.

Первое, на что бросилось в глаза, она не смотрела на меня, она что-то говорила мальчишке, кивая в мою сторону. Потом она одарила меня осуждающим взглядом и громко сказала, слегка скривив губы:

— Петя, запомнил? Вот так играть нельзя. Это было плохо.

Я больше ничего не помню. Мир мгновенно раскис и потух. С того вечера я обрела клеймо бездарной, никчемной, бесталанной неудачницы. В тот момент навсегда умерла моя вера в себя. Каждый раз перед концертом, экзаменом и любым другим выступлением в моей голове звучали слова матери: «Вот так играть нельзя. Это было плохо». И каждый раз выходило именно так.

Тогда я убежала в комнату и рыдала весь вечер, а Марина пыталась меня успокоить. Даже зная свое превосходство, она никогда не пыталась самоутверждаться за мой счет, чему я очень благодарна. А что минуту назад сделала я? Не задела ли ее самолюбие, сама того не желая?

Более двадцати лет понадобилось мне, чтоб избавиться от комплекса неполноценности, свести клеймо негодности, обрести уверенность в своем таланте. И то я смогла справиться только, когда сбежала от матери в другую страну и свела наше общение на нет. Когда взрастила свое детище — музыкальную студию.

Мои подопечные делали большие успехи, побеждали на престижных международных конкурсах, поступали в ВУЗы. Творчество помогало заполнить пустоту в душе, компенсировать проблемы с Андреем. Музыка стала моей единственной любовью и отдушиной в мире непонимания, безразличия и эгоизма.

Получила ли я удовольствие, доказав сестре свое превосходство? Я не этого хотела! Просто не подумала о последствиях, желая раскрыться и впустить в свой мир родного человека. Хочется верить, что Марина примет меня новую.

Я не находила слов. Я сидела и, как идиотка, улыбалась. Не скрою, было лестно слышать восхищение в голосе сестры. Всё детство я хотела походить на неё, даже музыку слушала такую же, а теперь она годится мне в дочери.

Ровный строй мыслей нарушил резкий настойчивый звонок стационарного телефона: сухой, дробный, ритмичный, словно кто-то стучал костяшками пальцев по фарфору. Я уже отвыкла от такого. Звонок не ласкал слух любимой мелодией, а требовал внимания властно и бескомпромиссно.

Отвечала обычно мать, но она почему-то не подходила к аппарату, потому ответила я:

— Алло.

— Привет, Алена! — узнала я звонкий голос Тани. — Я вот что вспомнила. Может, это поможет тебе. У тебя был дневник, ты говорила, что ведешь его уже давно.

На миг я зависла, а потом нырнула в память и принялась искать нужные воспоминания под напластованиями лет.

— Точно! Было такое. Спасибо, поищу.

— Завтра на морько пойдем?

— Завтра? — Я перевела взгляд на часы, висящие на стене, — Ой, уже совсем вечер. Не заметила, как день прошел. Думаю, да, сходим.

— Отлично! Солнце, ну все, тогда до завтра!

Подруга положила трубку, а я еще несколько секунд слушала гудки в трубке.

Так. Дневник. Где я могла его хранить? Вспоминаем. Это должно быть надежное место, где мать точно не найдет.

Я подошла к столу на кухне и вспомнила! Сложенный, он имел второе дно под столешницей. Раскладывали мы его редко, только на большие праздники, и я успевала перепрятывать дневник. Присев, я нащупала потайную полочку, спрятанную там тетрадь и достала ее.

Потрёпанная, с выцветшей обложкой, где еле угадывался узор. Уголки страниц закрутились в спиральки, словно пытались удержать в себе всё, что было написано.

Открывать дневник было неприятно, как будто оттуда могло вылезти мое прошлое и утянуть к себе в болото, но я сделала это.

Листы были исписаны торопливым детским почерком, местами я старательно выводила буквы, а где-то они бежали вперёд, не успевая за мыслями. В начале дневника синие чернила поблекли до серо-голубого оттенка. Кое-где проступали следы ластика, словно я пыталась стереть само чувство, не слова.

На полях красовались детские рисунки: солнце с длинными лучами, домики с треугольными крышами, деревья, сердечки, мультяшные мордочки. В одном месте почти полностью отклеилась, но всё ещё цеплялась за бумагу наклейка с Сарой Коннор.

Она была слабой, как и я, но сумела стать очень сильной, и я равнялась на нее, была уверена, что, поделись я с ней своими бедами, она меня поймет.

Странное чувство, будто я держу не бумагу, а сгусток времени, где застыли дни, когда мир казался огромным, а каждая мелочь — важной. Сегодня я-взрослая буду подглядывать за собой маленькой, вспоминать и погружаться в далекое детство. Ну что? Я готова.

3 сентября 1994 год

Привет, Сара!

Сегодня был самый плохой день. Ну, почти самый. Наверное, если бы я забыла поиграть на фоно, было бы ещё хуже, но и так все ужасно.

Я так старалась утром. Сама выбрала эту кофту с оленями, она такая мягкая, и цвет красивый. Хотела похвастаться. А потом я вошла в класс, и кто-то хихикнул. Сначала тихо, будто это случайно, а потом громче. И все стали смотреть. Не просто смотреть, а так, будто я в чём-то испачкалась, а сама не заметила. А потом Ирка сказала: «О, смотрите! Чукча с оленями», — и все засмеялись. Даже те, кто обычно не смеётся ни над кем.

Мне вдруг стало так холодно, будто я стою босиком на полу зимой в раздевалке. Я хотела сказать что-нибудь смешное в ответ, чтобы все поняли, что мне всё равно, но слова застряли в горле. А потом старалась смотреть только на парту, на царапину возле края, которую я сама когда-то провела, и думала: «Только бы скорее пришла Нина Михайловна».

Они смеялись весь день. Из-за этого я была невнимательна и отвлекалась, даже замечание получила.

Сейчас я дома, сняла эту кофту и спрятала в шкаф подальше. Но от этого легче не стало, потому что завтра опять надо в школу.

А еще я рассказала об этом маме. И она тоже посмеялась.

И знаешь, Сара, ты одна не смеёшься. Ну, еще Таня. Спасибо, что ты есть. Я буду тебе всё рассказывать, ладно?'

Для чего-то я провела пальцами по строчкам, словно пытаясь расправить сбивающийся подчерк. В памяти всплыл тот день, вспомнилась маленькая девочка, над которой не потешался только ленивый, потому что она не могла дать отпор. А где ей взять силы? Дома? Ха-ха.

Папа, да, меня любил, но ни один мужчина не заменит мать.

Хлопнула входная дверь, донеслись голоса: властный и уверенный — мамин, слабый и будто извиняющийся — отца.

Зачем он женился на ней? Зачем все это терпит? Ради нас, или его просто съели, привязали, посадили на цепь и надели шоры? Я помню фотографии молодого отца, он был симпатичным, чем-то походил на Есенина, только черты лица тоньше. Я похожа на него, сестра — на мать.

Если бы было наоборот и меня ненавидел отец, я подумала бы, что он сомневается в своем отцовстве, но мама-то — моя! Она носила меня под сердцем, кормила грудью — почему же такое отношение? Должна быть причина.

Всю жизнь я в этом копалась, искала психологическое обоснование, но так и не нашла. Психологи писали, что часто при рождении второго ребенка в голове женщины что-то щелкает, и они перестают воспринимать старшего как своего, он им мешает, и любовь заканчивается. Похожее поведение наблюдается у обезьян, у них доходит до того, что они отбирают еду у подращенных детенышей и отдают маленьким. Но я-то младшая!

Были мысли, что я — дочь неблагополучной сестры отца, меня удочерили, а сам факт существования сестры скрыли. Когда я проводила собственное расследование, бабушка уже умерла, и спросить было не у кого, я даже генетический тест сделала — моя мама была моей кровной матерью.

Единственное, что более-менее натягивалось на глобус — версия, что, пока мать сидела со мной в декрете, отец получил повышение, и теперь он декан, а она завкафедрой. Такое, конечно, простить нельзя. Получается, все из-за меня и из-за него.

Голос папы прозвучал прямо за дверью, и моя душа рванулась к нему. Хотелось выскочить с криком: «Папочка, как же я скучала! Как же мне тебя не хватало» — но это выглядело бы странным, потому я придушила порыв и просто вышла из комнаты, проводила его взглядом до их спальни.

Папа обернулся, и я посмотрела на него другими глазами. Он и сейчас был вполне ничего, чем-то на Стинга похож. Что отталкивало — извиняющееся выражение лица и скованность движений, осанка.

— Как ты, Лёсь? — Голос его звучал ласково, но в нем была тревога.

— Как заново родилась! — почти не соврала я.

Мать проворчала:

— У нее в голове контакты замкнули. Отсырели и замкнули. Я тебе говорила, что она выдала?

И я не сдержалась, подошла к нему и обняла крепко-крепко, прошептала:

— Папочка, папулечка… Как же я тебя люблю!

Я обязательно с ним серьезно поговорю, но — позже. Сейчас главное, что вот он, живой!