Подойдя к двери, я поняла, что забыла ключи. Потопталась на лестничной клетке, мысленно перекрестилась и нажала на кнопку звонка. После секундной паузы замок щелкнул, но открывать мне не спешили, словно ждали, когда я войду сама. Я осторожно приоткрыла дверь и замерла в проеме. Напротив входа, опершись рукой о стену, стояла мама. Если б она могла метать взглядом молнии, я б уже обуглилась.

— Ты где шлялась? — отчеканила она. — У тебя есть ровно пять минут, чтобы прийти в себя и начать репетировать. Не понимаю, о чем и чем ты думаешь? И вообще, есть ли у тебя мозг.

Я молча рассматривала ее. Негодующую, с искривленными злобой губами, властную, красивую и сильную. Сейчас на моих глазах рушилась стена, возводимая ею годами, та самая, к которой мать приковала всех нас, как Прометеев, и ела нас живьем. Впервые в жизни я почувствовала ее растерянность.

— Мам, нам надо поговорить, — сказала я и закрыла за собой дверь.

Не дожидаясь приглашения, я прошла в свою комнату. Следом за мной устремилась Алла Аркадьевна, встала у окна, прямая, как ось мироздания, и посмотрела так, словно пыталась подчинить мою волю взглядом. Внешне спокойная, она нервничала, это выдавали пальцы, которые будто бы катали невидимый пластилиновый шарик

От нее фонило опасностью, потому инстинкт самосохранения загнал меня на край кровати, подальше от нее.

Как коты, собирающиеся подраться, мы боролись взглядами. Напряжение росло. Раньше таким взглядом она быстренько загоняла меня под плинтус, теперь трепета перед ней я не чувствовала.

— В чем дело? — Мать изо всех сил старалась не показать, что волнуется. — И вообще, не вздумай мне ставить условия, со мной это не сработает.

Не отводя взгляда, я продолжала:

— Играть я больше не хочу, — припечатала я. — Моя мечта — петь.

Мать даже не моргнула, лишь ноздри ее затрепетали.

Она с огромным трудом выстраивала мир, который звучал идеально, и вдруг — нота фальши! Это, как если бы музыкант не смотрел на дирижера и играл, что хочет. Произошло неслыханное! Пианино само откинуло крышку и заговорило!

Как я посмела⁈ Рука матери сжалась, она шагнула ко мне. О, сколько всего в этом жесте: желание ударить и при этом удержать; гнев, что я вышла из-под контроля. Глубоко вдохнув, мать наконец процедила:

— Значит, так. Значит, тешить безмозглую толпу с дурным вкусом. Кривляться, как макака в трусах.

Теперь мать пыталась вызвать во мне раскаянье, презрение к себе. Нет, мамочка, не дождешься!

— В трусах — это необязательно, — проговорила я спокойно. — Да-да, ты правильно услышала: я хочу петь. Точка. Понимаю, тебе неприятно это слышать, а мне неприятно обманывать твои ожидания, на петь — это действительно мое.

Резко отвернувшись, мать подошла к фоно и провела пальцем по клавишам, будто проверяя, верны ли ей хотя бы они. Её плечи дрогнули, и на мгновение мне показалось, что она сейчас расплачется.

— Я деспот, да? Но ты ошибаешься, я желаю тебе добра. — Казалось, она играет мелодию голосом. — Сейчас тебе тяжело, да, неприятно, но это пройдет. Я помогу тебе подняться на вершину, уверена, ты будешь благодарна, когда повзрослеешь.

— Уверена, что это так, — перебила ее я. — Ну, ты хочешь, как лучше, но — для себя. То, что хорошо тебе, не факт, что подойдет мне, у меня должна быть своя дорога!

Мать впала в ступор. Моргнула, будто перезагрузившись, медленно подошла ко мне и села рядом.

— Нет, ты не понимаешь, — прошелестела она, что змея проползла.

Я закрыла глаза, перевела дыхание и продолжила:

— Как раз-таки сейчас я все понимаю лучше, чем когда бы то ни было. Но сейчас вопрос не в этом. Я знаю, что предстоящий концерт очень важен для тебя и для Марины, потому обещаю: я выйду на сцену и блестяще отыграю… — Закончила я скороговоркой: — Но только если ты потом отпустишь меня к бабушке.

Прищурившись, мать медленно наклонилась, ее дыхание защекотало висок:

— Не смей со мной торговаться! — отчеканила она. — Ты выйдешь и отыграешь, потому что должна в первую очередь себе. Раз уж на Марину тебе плевать. А в село, — это слово она не сказала — отхаркнула, — я тебя и так отпущу, раз уж так тянет в родную стихию. К навозу.

— Если для тебя запах молока и хлеба, и земляники, и скошенной травы — это навоз, то да. Не смей оскорблять бабушку, она ничего тебе плохого не сделала.

Мама скривилась, как от удара, и испепелила меня взглядом:

— Не надо идеализировать то, чего не понимаешь, — отрезала она. — Твоя бабушка вполне милая женщина, но её представления о жизни, ее быт… Это отвратительно, стыдно и страшно. Она тянет тебя назад, в какой-то прошлый век, где вместо достижений — пироги, а вместо будущего — грядки. Ты должна смотреть вперёд, а не булькать в этом болоте.

— Я не отказываюсь от будущего, — сказала я, пытаясь подавить нарастающее раздражение. — Но я не хочу отказываться и от бабушки, потому что люблю ее. Пожалуйста, мам! Отпусти меня. А взамен я выйду на сцену и отыграю так, словно от меня зависит спасение человечества. Ради тебя. Ради нас.

Мама замерла, подумала немного и выдала, прищурившись:

— А если не отпущу? Что тогда? Опозоришься на сцене? Подведешь сестру?

Ай, молодец! За манипуляцию «пятерка». Конечно же, сестре я плохо не сделаю, и мать об этом догадывается. Сейчас проверю, насколько она хорошо меня знает. Кивнув, я ответила:

— Да. Я просто не выйду. Потому что мне это не интересно. Чтобы человек хорошо работал, он должен быть замотивированным. То есть — нацеленным на результат.

Какой она великой казалась мне двадцать лет назад. Всемогущей, как Зевс! Такой умной, что бесполезно спорить, а теперь глазами хлопает, злится, но держит лицо.

И попытается его сохранить любой ценой, вплоть до того, что снимет меня с выступления в ущерб Марине. Включать заднюю я не стала, было интересно посмотреть, что она придумает, положит ли интересы любимой дочери на алтарь амбиций.

— Ты и правда думаешь, что жизнь можно разделить на части, как пирог? — спросила она уже тише, но в голосе всё равно звенела сталь. — Что можно сказать: «Вот концерт — ради тебя, а вот бабушка — ради меня»? Жизнь не работает по таким правилам. Если ты хочешь стать профессионалом, если хочешь чего-то добиться, придётся учиться расставлять приоритеты. И сейчас твой приоритет — сцена. А бабушка… бабушка подождёт.

Это не женщина, а ледокол. Асфальтоукладчик в юбке. Нет, станок, который гнет трубы, функция у него такая — гнуть и прогибать, но проблема в том, что не все люди — трубы из стали и меди, некоторые быстро ломаются.

А ведь мы с ней почти ровесницы, если не брать в учет мой физический возраст.

— Она не подождёт, мам, — отчеканила я. — Она — пожилая женщина!. И каждый раз, когда я не приезжаю, она говорит: «Ничего, в следующий раз». Но я боюсь, что следующего раза не будет. Это тебе все равно! А мне нет! И папе нет! Ты вообще когда-нибудь слушала кого-то, кроме себя?

Казалось, в комнате сгустились грозовые тучи, погромыхивало. Мама долго смотрела на меня, будто пыталась разглядеть в моём лице что-то, чем могла бы оправдаться.

— Хорошо, — неожиданно согласилась она, — Поедешь. Но концерт ты не отменяешь. Сыграешь, как обещала. И не потому, что это условие, а потому, что ты сама этого хочешь. Поняла? Просто ты пока не осознаешь, что важно, а что ерунда.

Я кивнула, не доверяя своему голосу. Молчать, чтобы не спугнуть удачу. Не усугублять! Мама ещё секунду постояла, потом развернулась и направилась к выходу из комнаты, бросив через плечо:

— Даже не думай сделать шантаж привычкой — себе дороже выйдет, поверь. В следующий раз такие вещи будем обсуждать заранее.

Ха! Если не можешь победить, назови поражение победой и поверь в это, так проще.

И не так уж она страшна. Но ее авторитет до сих пор давил могильной плитой, стоило усилий не втянуть голову в плечи. Потому и в победу не верится, так и кажется, что она вот-вот ворвется.

Нахлынула нереальность происходящего. Лучше всего меня заземляли тактильные ощущения, я легла на кровать, провела по наволочке, вдохнула свежесть чистого белья.

В душе будто насмерть сцепились я-взрослая и я-ребенок. Всплыло чувство вины: «Ну зачем я так? Ей больно, она же моя мама и любит, как умеет. Наверное, я слишком резкая».

Но тут же голову поднимала гордость: «Я не прогнулась. Я сказала своё слово».

И я расплакалась от облегчения, слезы хлынули ливнем в образовавшуюся пустоту в душе, где лежал многотонный камень.

Успокаиваться я не спешила, потому что нужно выплакаться, наполнить пустоту — пусть на месте камня плещется озеро! Нет, вихрятся воздушные потоки, которые помогут расправиться крыльям.

К тяжести прошлого прибавился предсмертный ужас, который давил сильнее плиты, что на меня упала.

Прошлое и настоящее смешались, как два грозовых фронта, внутри меня рвалась ткань мироздания, полыхали молнии, расчерчивая темноту, прокатывались грозовые раскаты, смерчи слизывали деревни и целые города.

И вдруг я ощутила, что стала чуть больше, в душе появилось пространство, которого раньше не было. Там я могу хотеть и быть собой.

«Я смогла», — тихо прошептала я, пробуя слова на вкус. Они были горьковатыми, но настоящими. А главное, никаких угрызений совести!

Сегодня день рождение меня-новой. Да здравствует жизнь!