Мы прошли набережную до конца, миновали зажатый между волнорезами участок, где, как на тюленьем лежбище, копошились тела, перелезли через нагромождение бетонных плит и оказались на безлюдном участке — тех самых скалках. Тут трое мальчишек лет десяти ловили крабов. Дед-бегун, который здесь всегда, и две подтянутые молодящиеся тетушки. Правда, скалкой был только врезающийся в воду черный камень, остальное — буны и бетонные плиты, зато мало кто сюда совался: заход неудобный, скользкий, водоросли ноги щекочут, сразу глубоко.

Таня просканировала территорию взглядом, выискивая симпатичных парней, и принялась неторопливо раздеваться. Я скинула стоптанные босоножки, разбежалась — и плюх в воду в чем была! Купальник-то я не брала. Чуть ли не касаясь животом дна, проплыла дельфинчиком. Открыла глаза и вытянула руки, по которым бежали золотистые сполохи солнечных бликов.

— Кайф! — крикнула я, вынырнув, и проплыла на спине, молотя руками.

Мышь, говорите? Не будет никакой Мыши. Подросткам положено шуметь! Плавая, как упавшая в воду цикада, я смотрела на горы, на кипарисы, на удивленную Таню, и меня разрывало от восторга.

Странные ощущения, словно я играю в игру с полным погружением. Если бы кто-то спросил взрослую меня, что я делала бы, если бы очнулась и обнаружила себя снова молодой, в своем прошлом, я сказала бы…

Что?

Нынешняя я ощущала себя не до конца, будто это все не со мной, все отгорожены от меня стеклом. Все-таки как пластична человеческая психика! Когда положено биться в истерике, я просто живу. Иначе правда просто размажет меня.

Наконец подруга подплыла ко мне, тоже ушла под воду, а, вынырнув, прошептала:

— Ты чего?

— Не называй меня Мышкой, ладно? Оно, конечно, мило, но не Мышь я больше.

— Ну, ок, — настороженно косясь, сказала Таня.

— Классной у нас Людмила Григорьевна так и осталась? — подруга кивнула. — Хорошо. И сдавать в одиннадцатом я планирую историю, географию и три основные?

— Лёся, ты не говорила мне, что определилась. Значит, да. Ты так и хочешь идти в КГГИ наш?

Я на секунду задумалась.

— Нет, не хочу. Я б хотела в музыкальную академию им. П. И. Чайковского в Киеве. Это на грани фантастики, но попытаться можно.

— Ну ты замахнулась! Это ж мову надо зубрить. Что, нельзя с маманом учиться?

От одной лишь мысли, что снова придется мотать срок в ненавистном универе, да под надзором, меня передернуло больше, чем от «ридной мовы», которую из-за училки-педофилки ненавидел весь класс.

— Я не хочу. И не буду. Я буду петь.

Таня аж присвистнула от удивления:

— Петь? Вот это тебя хорошо волной накрыло. Да тебя мать живьем закопает!

— Я ее больше не боюсь. Не хочу так жить.

— Как «так»?

— Как сейчас… — Я прикусила язык. — Вот увидишь, наша жизнь кардинально изменится. Обещаю.

— Дурында, — хмыкнула подруга, — Сильная и смелая Мышка. Ну, давай-давай. Дерзай. Если из дома выгонят — приму в коридор на коврик. «Наша жизнь изменится», — передразнила меня она. — Я-то причем тут? Меня мои какашки завалили. Хорошо, хоть мама уже не так бухает.

— Хорошо, — кивнула я.

Таня всегда была слишком прямолинейной, за что и получала.

Мы отплыли метров пятьдесят от берега, когда я заметила три фигурки, пожаловавшие на наше место: две девушки и парень. Увидев их, Таня побледнела и прищурилась, ноздри ее раздулись.

— Как думаешь, они поняли, что там наши вещи? — тоскливо поинтересовалась она. — Ну, что те вещи именно наши?

Я покосилась на берег, и до меня дошло, кто это.

— Насколько помню, я в контрах с Нефедовой?

Таня кивнула.

— И со Смирновой за компанию? — Опять кивок.

— Придется уходить… — вздохнула Таня.

— Да пошли они в пень! — ругнулась я. — Сами пусть убираются. Это наше место.

Таня промолчала, глядя на троицу. Характеризуя наших недругов, я сымитировала голос из «Острова сокровищ»:

— Димон Долгопятов. Кличка Шнырь. Нюхает клей, портянки и подмышки Лошади, характер прескверный. Не женат.

Это я специально сказала, чтобы подбодрить Таню. За Женей Смирновой плотно закрепилась кличка Лошадь, из-за характерного ржание и неправильного прикуса. Ирка Нефедова была альфа-самкой нашего класса, наглой и распущенной. Я отчетливо помню, что в сентябре в школьном дворе было бодание двух бычков за сердце прекрасной телочки. К Ирке пришел Димон и узнал о существовании соперника Сереги, то есть застал их в курилке. Сейчас Димон не догадывался о красавце-пэтэушнике и, гукая и похрюкивая, лапал Ирку. Та повизгивала. Лошадь гоготала.

Прошлая я забилась бы в камни, как краб, и ждала, пока они уйдут. Таня предпочла поступить так же и пробормотала:

— Короче, сейчас они в воду залезут, и мы сбежим. Домой пора, обещала прибраться и обед приготовить.

Наблюдая, как наши враги раздеваются, а Лошадь уже плещется, Татьяна взяла правее, чтобы между камней вылезти незаметно. Первый порыв был — тоже спрятаться, но я велела посмотреть своему страху в глаза. Чего я боюсь? Неблагополучных детей? Мне тридцать семь лет, у меня память взрослого человека, а малолетние писюхи так меня затюкали в детстве, что я боюсь их до сих пор⁈

Помню, в тринадцать лет я мечтала научиться драться, стать чемпионкой каратэ и всех их побить. В зал пойти у меня не хватило смелости, но желание дать сдачи никуда не делось даже сейчас, аж сердце зачастило. Потому я поплыла навстречу обидчикам.

Лошадь меня заметила первой, деланно заверещала. Ломанулась на берег, вздымая фонтан брызг:

— Помогите! Мышь! Мышь, а-а-а!

— Правильно, бойся, — проговорила я, вслед за ней вылезая на скользкую плиту.

Димон оглядел меня с головы до ног.

— Гы, ты че в шмотье? Топиться ходила?

— А-ха-ха, говно не тонет, — оскалилась Лошадь.

В классе меня никогда не били. У нас относительно приличный класс, и было принято уничтожать изгоев не физически, а морально. Смелости противостоять нападкам у меня не было, все привыкли, что надо мной можно потешаться, и не стеснялись в выражениях.

— Берега попутала? — радостно удивилась Нефедова.

Димон принялся пинать Танины вещи в сторону моря.

— Молодец, — оценила я. — Герой. Самоутверждаешься за счет девчонки.

— Слышь, Мышь, оборзела? — оскалился Шнырь. — Шо, у тебя хахаль появился? Прыщавый ботан?

И вот эти казались мне страшными? Вот этих я боялась? Я озвучила вслух то, что хотела спросить, но никогда не решалась:

— Димон и вы две. Ответьте мне на один вопрос: какой кайф в том, чтобы пинать слабого? Вы ссыкливые садисты и дорываетесь только до тех, кто не даст в рожу? Кому-то больно — вам кайф. Так?

Вспомнился фирменный взгляд Марины, которого пугались даже взрослые. Я сымитировала его и говорила, надвигаясь на ошалевшего Димона. Девки тоже ошалели.

— Молчите? Я знаю, почему так. — Не сводя с него глаз, я собрала Танины вещи, пока их не сбросили в воду, выпрямилась. — Потому что вы ничтожества. Чтобы почувствовать себя сильными, вам надо кого-то унизить.

Таня к этому времени вышла из воды и наблюдала молча.

Димон округлил глаза и рот. Я играла опасно, унижала его на глазах девушки, за такое можно и по шапке получить. Вариантов развития событий было два: столкнуть его в воду и бежать. И второй: нейтрализовать иным способом. Я выбрала второй, благо козыри у меня имелись.

— Да я тебя, — выпучил глаза Димон и начал надвигаться, — а ну иди сюда.

— Воспитываешь? Хвост перед бабой своей распускаешь? Ну ок, забодай меня, забодай! — Я изобразила рога пальцами и добавила уже спокойно: — Знаешь, Дим, над твоим рогами весь район ржет.

Я мельком глянула на Ирку, как и Димон. Она резко выпрямилась, на миг испугалась, но этого было достаточно — Шнырь заметил.

— Че ты несешь, дура⁈ Страх потеряла? — заорала Нефедова.

В воздухе запахло изменой, и я сместилась к Тане, обулась — вдруг придется бежать.

Но мой план сработал: Димон забыл обо мне и попер на Ирку. Она спохватилась, но было поздно.

— Охренел? Димон, ты че, этой овце поверил? Не мне⁈

Я бочком, бочком начала отступать. В голове всплыла фамилия того Сереги — Синяк. Раз услышишь — не забудешь.

— Да ты вообще молчи! Ты просто завидуешь, мразь серая!

Я бросила Димону:

— Серега Синяк, у него спроси!

Нефедова рванулась ко мне, но Димон схватил ее за руку, развернул рывком.

— Это правда? Да?

— Тебе не жить, овца! — крикнула Лошадь.

Мы с Таней пошли прочь. Осмелев, подруга крикнула:

— Заткнись, Пржевальская!

Я обернулась. Троице было не до нас: Шнырь выяснял отношения с Нефедовой, толкал ее, хватал за руки, она выворачивалась, брызгая слюной, толкала его в грудь. Воинствующая серость, фу.

Возможно, я поступила неправильно, по-детски глупо. Но сейчас мне нужно было закрыть гештальт.

— В школу хоть не иди теперь, — проговорила Таня. — Круто, конечно, ты их попустила, но как нам с ними учиться?

— Танюш, вот скажи, — рассуждала вслух я, пропустив мимо ушей ее вопрос. — Скромность, я согласна, это слабость. А доброта? А тупость? Кто слабее: добрый или тупой? Хватит прятаться. Серость нападает ровно до тех пор, пока не получает по зубам. Когда поймут, что нас трогать себе дороже, отстанут.

— А если нет?

— И еще. Это не нам с ними, это им с нами учиться.

Она покачала головой.

— Верните мою Мышку! Ее подменили. Если б своими глазами не увидела — никогда б не поверила, что ты с ними вот так просто подойдешь разговаривать. Еще и нахамишь.

Я сгребла ее в объятия и только сейчас поняла, что на мне мокрая одежда, и волосы мокрые, и я все мокрая, как мышь. Близость Тани будто бы заземлила меня. Я провела ладонями по ее спине, впитывая тепло, хотелось гладить ее, прикасаться, держать связь с реальностью.

— Хорошо, Танюш. Только ради тебя я буду Мышкой. Но — саблезубой.

Таня расхохоталась.

На скалки мы не вернулись, дабы не нарываться. Пошли на волнорез, на самый его край. Таня дала мне полотенце, но перед тем, как замотаться в него и сушить вещи на горячем бетоне, я еще раз окунулась. Я цеплялась за ощущения изо всех сил, казалось, что нужно получше закрепиться в реальности, а это можно сделать только с помощью чувств, ведь память — единственное, что наше и ничье больше, только это мы можем забрать с собой.

А вдруг все закончится? Вдруг это все-таки сон? Нет — реальность, в которой я боюсь одного: что не успею помочь близким и потеряю Танюшу.

Время шло, солнце скатывалось за гору. Надо было домой, но как же не хотелось.

Минуту еще! Мой ветер не стих…

— Пора, — вздохнула Таня, щурясь на солнце.

— Пора, — кивнула я, натягивая почти высохшую одежду.

Мать меня распнет… Попытается распнуть. Но я знаю, на какую точку надавить, чтобы получить свое.

Проводив подругу и обняв ее на прощание, я поспешила домой. Меня ждал сложный разговор с матерью. Я проговаривала его мысленно, останавливаясь на каждом слове. Продумывала детали. Нужно сделать так, чтоб она не смогла мне отказать. Она не терпит поражений и, чтобы получить свое, готова на все.

Сейчас мне важно одно: хорошо отыграть концерт. И я знаю, что попрошу взамен у матери: свободу на месяц. Она не откажет. Какая б она ни была, но слово всегда держала. Осталось только вспомнить, что я играла, и исполнить произведения блестяще.

Освободившись на месяц, что я сделаю?

Опять вспомнились романы про попаданцев, когда, используя послезнание, герои зарабатывают дурные деньги на крипте, акциях, или двигают научно-технический прогресс. Или спасают великих.

А я…

Что могу я? Крипта появится нескоро, но я немного в ней разбираюсь, потому что муж баловался. Собственно, туда все деньги и уходили, в том числе мои. Биткоины появятся зимой 2009 года, это что же, мне нищенствовать девять лет? Я отвыкла от бедности. Богатой я-взрослая не была, но на еду и вещи мне хватало.

Как я могу двигать прогресс? Да никак. Сытые нулевые, когда все ниши уже поделены, места на рынках раскуплены и даже не начнешь с ларька!

Курс доллара еще долго будет стабильным. Как разбогатеть бедной попаданке? Куда податься?

К тому же, у меня совершенно нет коммерческой жилки, я — человек искусства!

Но я унесла единственное, что наше и ничье больше — память. Главное, я помню, что двенадцатого августа погибнет «Курск», помню Беслан, теракт в Театральном центре на Дубровке через два года, 23 октября.

Помню, что случится в моей семье и сделаю все, чтобы предотвратить трагедию.