Мебель у бабушки в доме была массивная, старинная, с медными петлями. А может, латунными, или бронзовыми… В общем, красивыми, прочными, с красноватым отливом.

Я потянула дверцу шкафа, она скрипнула, открываясь. Альбомы лежали на нижней полке, я потянулась к самому большому, с серой обложкой, провела по ней, словно силясь осязанием впитать дух времени. Что я должна там увидеть такое важное? И как жаль, что время фотоальбомов ушло в прошлое, это ведь своего рода летопись.

С самой первой выцветшей фотографии смотрели молодожены: совсем молоденькая бабушка, смуглая, но светлоглазая, и дед Степан, светловолосый красавец, отдаленно напоминающий Есенина, он был старше ее лет на десять, а то и больше. Красивая пара! Бабушка рассказывала, что он был разведчиком, как Штирлиц, уходил на задания и не говорил куда, иногда по полгода его не было. Пропал он в семидесятом, папе тогда было десять лет. Ни тела, ни места исчезновения…

Вот бабушка и дед с карапузом на руках. Вот они же, но карапузу два, а потом три года. Выцветшая надпись наклонным почерком: «10 июня 1963 год»

Дальше — любительские фото: папе пять лет, он сидит на свинье задом наперед и заливается от смеха.

Стол на улице. Бабушка, дед, баба Зоя с мужем и пятеро их сыновей. А вон прабабушка еще живая, тоже смуглая. Цыгане в роду? Надо спросить у бабушки.

Я всмотрелась в прабабку: не похоже. Разве что десять поколений назад прошел мимо табор. Удачно так прошел…

Фотографии становились все четче год от года, бабушка и дед взрослели, папа рос, как и сыновья бабы Зои. Появлялись какие-то люди, дети, собаки. После семидесятого года на фотографиях была только бабушка с папой и баба Зоя со своим мужем.

Смотреть расхотелось. Потянуло отчаяньем, и я взяла другой альбом, более старый, где еще прабабушка с прадедом молодые. Насколько помню, жили они под Смоленском. Деда убили на войне, прабабушка переехала в Пензу.

Фотографии были такими старыми, желтыми, что и не разобрать, где кто. Я вычислила прабабку и прадеда по двум девочкам. У бабушки была приемная сестричка, ее родители подобрали зимой в лесу, выходили и удочерили, но она умерла от воспаления легких в восемь лет, уже после оккупации.

Выбрав самую четкую фотографию, я всмотрелась в изможденных девочек. Они были очень похожи, обе смуглые и черноволосые, но у одной глаза зеленые, у второй карие…

Мир мигнул, и я будто бы оказалась в другом месте. Мне страшно. Меня держит мама, цветная и красивая, прижимает к себе. Холодно. Мы бежим. Мама боится. Стреляют. Если догонят, нас убьют. Я еще не до конца понимаю значение слова убьют. Заполошное дыхание. Сосновые ветви. Большая поляна с кучами прелого прошлогоднего сена.

Крики и выстрелы все ближе, другие люди тоже бегут, их загоняют. Мама сует меня в траву и велит:

— Сиди тихо. Очень тихо! И не подглядывай. Я вернусь…

Снова мир мигнул, и вот я стою посреди комнаты, стиснув альбом, и вижу чужую судьбу, бабушка трясет меня, прижимает к себе. Альбом падает раскрытым. Я смотрю на фотографию, где две очень худые девочки и понимаю, что это не воспоминания мертвой девочки…

— Это ведь ты… бабушка, ты знала? Что неродная?

Бабушка качнула меня и проговорила ласково:

— Знала. У меня тоже проснулся дар в пятнадцать лет. Тогда и узнала. Был апрель, оккупация, голод. Мама ходила в соседнее село менять масло на яйца. Немцы крестьян не трогали до поры до времени, даже скотину поначалу оставили и землю дали, но половину еды, а то и больше, отбирали, и гнали работать в колхоз. Они ж не дураки, понимали, что, если всех перебьют, кто их кормить будет? Ходить было опасно, но куда деваться? Мама и пошла, услышала — пищит кто-то, как ребенок плачет. Пошла на звук и достала из стога сена меня, а поблизости нашла расстрелянных людей, цыган из табора. Недалеко оседлые жили, так их всех убили. Пожалела меня добрая женщина, взяла себе. Мне было года три, а то и меньше — как их родной дочери Валечке, так что я и не помню своих настоящих родителей. Когда Валя умерла, мама забрала меня и уехала туда, где никто эту историю не знал, и любила, как родную. Я ни о чем не догадывалась до пятнадцати лет. — Бабушка подняла с пола альбом. — Потом спрашивала, но мама все отрицала, так и унесла тайну в могилу. Сыну, Севе, я ничего не говорила, незачем ему знать. А ты и сама все поняла, как и поняла, что бывает совсем неважно, свой ребенок или чужой. Так и Мариночка для меня.

В этот раз меня не колотило, было ощущение выпотрошенности, и хотелось спать.

— А дедушка… — пролепетала я. — Кем он был на самом деле? Хотелось сказать «сотрудником ГУР», но четырнадцатилетней мне не надлежало такого знать, потому я добавила: — Разведчиком? А где он погиб? Вдруг он живой?

— В военкомате сказали «не вернулся с боевого задания», — проговорила бабушка, незаметно оттесняя меня к кровати. — Я его посмотрела… его больше не было с нами. Он умер.

— Вьетнам? — спросила я, прикинув по датам и сопоставив с военными конфликтами в других странах, где наших вроде как не было, но они там были. Поймала удивленный взгляд бабушки.

— Да, Алена, это был Вьетнам. Можно получить подтверждение, сейчас все рассекречено, но смысл? Я и так все знаю, как и то, что тела не найти, чтобы похоронить по-человечески. Спи, моя хорошая, ты устала с дороги. И не надо смотреть деда, это страшно, он очень страшно умер. Сгорел.

Не понимая как, я улеглась в кровать, зевнула. Бабушка поправила одеяло — старинное, собственноручно собранное из разноцветных лоскутков, на некоторых была ручная вышивка.

— Ба, — позвала я шепотом, — научишь меня… смотреть? А то накрывает волной и несет, когда не спрашиваешь и не хочешь, а со стороны это смотрится, как эпилепсия.

Я провела рукой по светлому лоскутку с красной вышитой жар-птицей, а ведь я ее помню, эту птицу! Мне казалось, она меня защищает от нечисти, что живет в курятнике.

— Лёся, спи, моя хорошая.

Она уселась на кровать, скрипнувшую и прогнувшуюся под ее весом и принялась гладить меня по волосам, плечам, спине и смотрела так, будто не могла насмотреться, словно кто-то меня скоро заберет.

«Нас с тобой никто не расколет. Но когда тебя обнимаю — обнимаю с такой тоскою, будто кто-то тебя отнимает» — вспомнилась строчка любимого стихотворения. Хотелось обнять бабушку, но меня сковала усталость, и я вырубилась. Днем вставала, но была, как зомби. Искупалась в летнем душе и пошла бродить по огороду, топить колорадского жука в стеклянной банке, обрывать «пасынков» у помидор, как когда-то учила бабушка. За мной по пятам топал рыжий коротконогий Тузик, которого я помнила с прошлого приезда. Пес был молчаливым, хитрым, очень умным и напоминал гибрид корги и бассета.

Закончив геноцидить полосатого оккупанта, я остановилась напротив страшного сарая, где орала курица-несушка. Надо бы войти внутрь, заглянуть в глаза своему детскому страху…

Не буду, пусть таинственное чудище Хо живет хотя бы в фантазиях, потому что какая сказка без чудища? Хо страшен тем, что непонятно, какой он, и воображаешь самое жуткое.

Потом я заглянула в свинарник, где жила свиноматка с шестью месячными поросятами, и снова вырубилась, теперь уже до утра.

* * *

Жизнь за городом всегда пробуждается на рассвете, лишь только небо начинает светлеть, и засыпает раньше, чем в городе — как только сумерки лягут на крыши домов.

Папа уехал на рыбалку рано утром с каким-то там сыном бабы Зои. Я всегда сплю чутко, потому слышала, как он уезжал. Он шепотом попрощался с бабушкой, которая заботливо приготовила ему тормозок. Затем скрипнула калитка и зашуршали его шаги по гравию. Залаяла соседская собака, а потом залилась воем, словно хоронила кого-то. Я накрыла голову подушкой, чтобы не слышать вой, было в нем что-то тоскливо-потустороннее, ведь недаром говорят, что, если собака зачастила выть, это к покойнику в доме.

Когда я открыла глаза, папы уже не было. Зато бабушка будто почувствовала, склонилась надо мной, поправила сползшее одеяло и тихо сказала:

— Вставай, моя хорошая. Солнце почти встало, а мы с тобой все спим. Так всю жизнь проспать можно.

Я зевнула и лениво потянулась. Вылезать из кровати совсем не хотелось, но и сопротивляться бабушке — тоже.

— А можно ещё пять минут? — пробормотала я, пряча нос в подушку.

Бабушка улыбнулась, села на край кровати.

— Пять минут, это только для нас мало, а солнце ждать не будет. Каждое утро оно рождается заново, и каждый день оно новое. Если проспим, не поймаем его первый лучик.

Я все-таки встала, оделась и прошлепала на кухню умываться. Надела спортивный костюм, потом у что было прохладно, и мы вышли во двор. Туман стелился над огородом, окутывал кусты смородины и висел в воздухе, словно шаль из нежнейшего шелка.

— Смотри и слушай, — прошептала бабушка, останавливаясь у крыльца. — В это время открывается много тайн, которые прячутся от дневной суеты.

Бабушка взяла плетеную соломенную корзину, мы вышли во двор, оттуда — на улицу, а после по еле заметной тропинке, тянувшейся вдоль основной дороги, потопали к полю. Придя на место, бабушка остановилась, поставила корзину на землю и раскинула руки, словно приготовилась обнять что-то невидимое.

— Постой так же, — велела она. — Закрой глаза и постарайся ни о чем не думать. Просто слушай.

Я послушалась. Да ничего ж не слышно, только птицы заливаются. Я воровато огляделась. Что люди подумают, если увидят двух ведьм, замерших пугалами посреди поля? Скепсис будущего сцепился с волшебством прошлого. Я посмотрела на бабушку, которая, кстати, совсем не похожа на цыганку, и решила послушаться, сама ведь вчера попросила ее научить контролировать приступы. Закрыла глаза, раскинула руки, настроилась на птичий перезвон.

Где-то вдалеке закричал петух, недовольно залаяла, а потом завыла собака. Прямо над головой вспорхнула и застонала зазевавшаяся ночная птица, зашелестел травой ветер. А потом я почувствовала едва заметный вздох, словно он доносился из-под земли.

— Слышишь? — шепнула бабушка, — Это земля просыпается, здоровается с нами.

Бабушка стояла и смотрела на горизонт, который начинал светлеть. Словно очнувшись, она качнула головой продолжила, указывая рукой куда-то в сторону речки.

— Там самые правильные травы растут, придется их поискать. Они прячутся. Но искать их нужно не глазами, а сердцем.

Она наклонилась, погладила траву и улыбнулась чему-то невидимому.

— Смотри, вот этот желтенький цветок — зверобой. Видишь, как он тянется вверх? Его надо рвать, когда роса ещё не сошла. До восхода солнца в нём собрана вся утренняя сила, а как луч его коснется, то часть ее заберет. Срывать полностью его нельзя. Оставь несколько стеблей, чтобы на следующий год он снова вырос. Природа жадных не любит.

— А от чего он? — спросила я.

— От простуды, поноса, для хорошего настроения, — ответила бабушка.

Я потянула стебель на себя, но бабушка меня остановила:

— Не тяни. Ты так корень повредишь. Надо травку бережно отламывать у самого основания, или аккуратно отрезать, чтоб больно ей не было, чтобы она не обиделась.

Бабушка наклонилась и что-то достала из корзинки.

— Возьми, как раз подойдет, — в ее руках блеснул нож-складень. — Не спеши, потихоньку срезай. И смотри, чтобы без листьев сухих и пожелтевших. Мы травы собираем, чтоб во время нашей болезни они нам силы давали, у больной травы ее нет.

Я попробовала. Стебель легко поддался, и цветок остался лежать на моей ладони. Бабушка одобрительно кивнула:

— Молодец. А теперь понюхай, как он пахнет?

Цветок пах резко, терпко, горько. Мне показалось, так должна пахнуть июльская ночь.

Дальше мы останавливались почти у каждого кустика. Бабушка показывала мне, чем отличаются похожие травы.

— Смотри, это — мята. Погладь ее листочки. Чувствуешь, какие они шершавые и с зубчиками, видишь? Она холодком и свежестью пахнет. Вот ее рвать можно много, она быстро растет.

Она сорвала листок, растерла пальцами и поднесла к моему носу.

— Сразу на душе как-то уютно становится, правда? Не зря из нее чай заваривают, когда неспокойно. Она тревогу усыпляет. Я приду домой, тоже чай с ней сделаю, как-то тревожно мне. Что-то случится, душа не на месте. Бабушка ненадолго погрузилась в себя, а когда отошла показала мне еще одно растение, которое спряталось в высокой траве.

— А вот она тенёчек любит. Прячется от жары. Это — душица. Если лимона нет, можно в чай класть. Собирай ее цветочки, которые не раскрылись полностью.

Бабушка аккуратно срывала травы и складывала их в плетеную корзинку, перестилая льняной тканью.

— Так нужно делать, чтоб не помять и запах не смешать. — пояснила она. — Все в природе нужно уважать. И относиться бережно, тогда и она тебе добром ответит.

Мы еще немного посидели под старой березой. Где-то заливисто пел запоздалый соловей, приветствуя огнеликого бога. Но стоило первым лучам коснуться земли, птицы начали смолкать. Бабушка развернулась лицом к солнцу и чуть слышно поблагодарила новый день. Какая она, все-таки удивительная! Точно — добрая фея.

— А теперь, Аленушка, пошли домой. Сердце не на месте.

Вспомнился тоскливый собачий вой. Что случилось? Папа? Только не это! Неужели судьбу не обхитрить, и все равно она отдаст смерти того, на кого та положила глаз? Даже думать об этом не хочу.

Сюда мы пришли как-то незаметно: раз — и мы здесь, а назад топали минут десять. Хотелось рвануть вперед, но у бабушки болели ноги, и она за мной не угналась бы. Колючки цеплялись за одежду, будто бы старались удержать, не пустить. Я утешала себя мыслью, что папа — взрослый здоровый мужчина, что с ним может случиться? К тому же он рос в селе, катался на велике, плавал в речке лет с десяти самостоятельно, тонул, вон. Наверняка усвоил урок.

Но воображение снова и снова рисовало кошмарные картины. Вот на него оголенный провод упал. Вот что-то укусило, и начался отек гортани, и он задохнулся. Я совсем разволновалась, и перед глазами стояла яблоня-оберег с пожухшими листьями.

Уже на повороте в наш проулок я заметила снующих туда-сюда людей. Высыпали жители всех восьми домов, от мала до велика, галдели, суетились, казалось, воздух звенит от напряжения. Усатый высоченный мужик, похожий на казака, делил людей на группы. Ищут кого-то? Точно не папу, он совсем недавно уехал.

Бабушка ускорилась, несмотря на ноющие ноги, видимо, слабые суставы — это у нас семейное. Я забрала у нее корзинку с травами и, проходя мимо людей, навострила уши. Женщина лет тридцати пяти, но совершенно седая, всхлипывала на плече пожилого мужчины, такого же седого.

— Лиля, найдется он, — бормотал тот. — Ну себя вспомни, ты же тоже в детстве шалила! Помнишь, как вы с Валей пошли посреди ночи ловить привидение? И заблудились, ну?

Я сбавила шаг, чтобы разузнать побольше. Ясно, пропал сын этой женщины.

— И тоже шесть или семь тебе было, всем селом искали, еще волки тогда повадились. А вы что? Заблудились и заснули. Вот и он так же!

— Феденька ме-меньше, — всхлипнула она и скомкала на груди пышную ночнушку. — Он не по-пойдет далеко. Он пугливый у меня.

Оттолкнув седого, видимо, брата, женщина закричала:

— Федя! Феденька! Отзовись, пожалуйста.

Ответил ей вой собаки.

— Идем, идем скорее искать! — женщина потащила брата за рукав в сторону дороги, продолжая звать сына: — Федя! Федя-а-а!

Захотелось спрятаться, зажать уши и не слушать. Я влетела в дом, оставила корзинку на печи и замерла за окном. Действие разворачивалось прямо перед моими глазами, за невысоким забором. Люди суетились, бегали от дома к дому, часть группы откололась и пошла в сторону речки. Рыдающую женщину обнимала бабушка и что-то шептала ей на ухо. Интересно, бабушка может увидеть, что с мальчиком?

А я — могу?

Меня потянуло в комнату с иконами, откуда-то тело знало, что надо делать. Я села за стол, зажгла свечку и поставила рядом с зеркалом, она разгорелась, и язычок пламени потянулся вверх. Бабушка говорила, что надо успокоить мысли. Но как?

Я откинулась на спинку стула и закрыла глаза. Звуки стали гулкими и отдалились, тело оцепенело, словно расплавленный металл застыл. Я не могла даже веки разомкнуть! Накатила паника, как в кошмаре перед тем, как проснуться. Где там проснуться! Кошмар не заканчивался.

В темноте проступило что-то большое квадратное, рифленое… нет… Это же сруб! А вокруг — наша улица на восемь домов, в предрассветной дымке виднеется элеватор, а я… нет меня, но я вижу во все стороны, будто у меня глаза везде. Открылась дверь и, воровато озираясь, вышел мальчик лет пяти. В одной руке фонарик, в другой — игрушка. Не могу разглядеть. По-моему, это плюшевый мишка. За плечами — небольшой детский рюкзачок. Он вышел из дома и направился в сторону поля, куда ходили мы с бабушкой. В той же стороне — основная часть поселка за мостом. Потом словно сделали монтаж, и смотрю глазами ребенка. Нога срывается с пригорка, я взмахиваю руками, чтобы ухватиться за ветви дерева, но срываю лишь лист-пятерню и скольжу по склону оврага. Удар, вода, я чувствую воду. Задыхаюсь, помогите! Я не могу дышать! Помогите! И темнота… кромешная темнота.

Дернувшись, я разорвала сковавшие меня оковы. Хватая воздух разинутым ртом, вскочила и заметалась по комнате, не понимая, что делать, куда бежать. Когда дыхание восстановилась, безумного захотелось пить. На кухне я схватила чайник и присосалась к носику.

Малыш утонул — как об этом рассказать матери⁈ Какой-то рок, не иначе. Или это мне за то, что я смогла спасти девочку? Для баланса? Или мальчик и в той реальности погиб?

Хотя, если я вижу будущее, значит, это еще не произошло. Но ведь и прошлое вижу! Как сказать? Кому?

Бабушка!