Я смотрела в окно, как к бабушкиному дому по дороге неуклюже скатывалась кругло-согбенная подруга, баба Зоя.

Дверь в дом отворилась и раздался скрипучий голос, словно у бабы Яги из детских сказок:

— Варя-я-я! Варвара-а-а! Сюда подойди! Сейчас такое расскажу!

Бабушка всплеснула руками и вскочила со стула. На лице ее я успела прочитать: «Ну все, понеслась!»

— Ой, Варя, совсем оскотинились, черти! Очумели, слов нет! — На пороге причитала баба Зоя, отделенная от меня черным стеклом.

С белыми непослушными волосами, торчащими из-под бежевого платка в разные стороны, она напоминала одуванчик, произросший на теле утки.

— Ты ж помнишь, где я коз своих привязываю? Ну там, на пригорке напротив дома.

Она сделала взмах рукой куда-то в сторону элеватора. Бабушка закивала и уже открыла рот, но не успела и пикнуть. Подруга продолжила негодовать:

— Так вот, решила я им сегодня воды отнести. Ведра набрала, несу. Слышу: орет коза, как резаная! Я ведра бросила, бегу. За калитку выхожу. Глядь! А там черт этот стоит, Снежка моего за зад схватил и тянет! И штаны спустил уже! — задыхалась от переполняющих ее эмоций баба Зоя. — Я ка-а-к заору! Что ж ты, нелюдь, делаешь⁉ Это же козел! Так он со спущенными штанами и помчал с горки вниз. Ох, если б догнала, убила б, гада. Извращугу этакого!

Она договорила, шумно выдохнула, вытерла рукой лоб и плюхнулась на табуретку у входа. Я взглянула на бабушку. Она выглядела так, когда не знают, смеяться им или плакать: лишь подмигивала подруге и слегка кивала в сторону окна. Баба Зоя наконец, повернулась, вгляделась в черное стекло:

— О, матерь Божия! Приехали! Сева! Аленушка⁈ — Она припала к стеклу.

Я вышла из дома и улыбнулась:

— Здравствуйте, тетя Зоя.

— Выросла-то как! — воскликнула баба Зоя и опустила руку. — Я тебя вот такой помню, ты ходить училась. Упорная такая. Встанешь, упадешь и не плачешь, опять бежишь — ба-бах! Папина доча.

Рядом со мной встал папа, поздоровался кивком. Соседка окинула его оценивающим взглядом и добавила:

— Вся в тебя, Сева. Глазищи, глазищи-то какие! А Маришка?

Бабушка покачала головой.

— Марина осталась дома. Она в учебе вся. Алла, ты ж знаешь, не любит сельскую жизнь. — Бабушка с тоской посмотрела в окно, словно ждала еще кого-то.

Баба Зоя всплеснула руками, будто вспомнила о молоке на плите:

— Ой, дура я старая. С козами своими тут! Вы сто лет не виделись, устали с дороги. Пойду я. А вам завтра молочка козьего принесу.

Она поковыляла к выходу со двора, бабушка пошла следом, оставив нас с папой вдвоем. Папа сутулился, смотрел в сторону и прикусывал губу, видимо, стыдился, что так долго не приезжал. Оно ведь как: раз пообещал приехать, отложил, второй раз пообещал, отложил, а на третий раз ехать стыдно, потому что обещал и не исполнял.

В прошлой жизни никто не подтолкнул его к правильному решению, и он так и не приехал к ней. И я снова задумалась. Если она видела будущее, неужели ничего не могла сделать? Никак нельзя было предотвратить его смерть? Опять эти вопросы. Получится ли найти на них ответы?

Ведь если я здесь, значит, это кому-то нужно. Но почему я — не самый лучший образец человека? Почему в это время? Я трусливая, набитая комплексами, как копилка толстого пятиклассника. Такая трусиха не может осуществить ничего великого!

А придется, ведь с того, кому дается второй шанс, и спрос особый.

Папа постоял на пороге, подошел к яблоне с натруженными ветвями, покрытыми бороздами, как морщинами, на секунду замер и коснулся ствола.

— Я раньше тебе не говорил, а теперь вспомнил. Мы росли вместе с этой яблоней, сколько себя помню, столько помню ее. Мама говорила, что посадила два таких дерева, чтобы они давали мне силы. Одно погибло перед тем, как я в двенадцать лет чуть не утонул в пруду. Это живо, но болеет, смотри, листья на ветвях пожухли.

Я невольно передернула плечами.

— Па, осенью бабушка ее обрежет, и все будет хорошо.

Интересно, погибла ли яблоня в той реальности? Мне было хорошо у бабушки… и немного странно — как всегда. Это место — словно дверь в Нарнию, туда, где возможны чудеса.

Отец пошел бродить по огороду, вспоминать. Задержался у дверцы сарая, открыл-закрыл ее со скрипом, сел на корточки, разглядывая петли. Это увидела вернувшаяся бабушка.

— Сева, отдохни, потом починишь.

Он обернулся на голос матери.

— Ма, тут быстро…

— Сейчас дам инструменты.

Пока они суетились, меня как магнитом притянуло к иконостасу, и я замерла, разглядывая лики святых и ощущая покой, излучаемый образами. Как будто обожглась, и к ожогу приложили холодное.

— К ним приходят за советом, — вплелся в тишину тихий голос бабушки, незаметно вошедшей в комнату. — А они нуждаются в нас, хотят, чтобы мы приходили почаще, разговаривали с ними, благодарили, а не только просили.

Я обернулась к бабушке, она продолжила:

— Ты ж тоже за ответами пришла? Почему так происходит? Почему именно с тобой?

Я еще раз окинула взглядом иконы и молча опустилась на стул, попыталась сформулировать вопросы, и они меня чуть не завалили. Бабушка зажгла на столе три толстые восковые свечи и поднесла к ним ладонь:

— Смотри, деточка. На огонь можно смотреть вечно. Он очищает, согревает, уничтожает дурное. Но с ним нельзя шутить. Это — стихия. Одно неверное движение, и его уже не укротить. Все превратит в пепел.

Откуда-то я знала, что делать, и поднесла руку к пламени. Оно потянулось ко мне, приятным жаром лизнуло ладонь, тут же отступило и задрожало. Свечка затрещала и выстрелила черными клубочками дыма. Бабушка взяла свечу, закрыла глаза и начала что-то проговаривать про себя, одними губами. Пламя успокоилось, перестало дрожать и разгорелось ярко и ровно.

— Смотри сюда, — тихо сказала она, указывая на свечку. — Видишь, как пламя себя ведет? Не мечется, не рвётся в стороны, а ровно тянется вверх. Вот и твоя душа должна так же к тянуться к свету.

Я кивнула, хотя тревожных мыслей меньше не стало.

— Тебя сейчас тянет в разные стороны, разрывает непонимание, — продолжила бабушка каким-то странным голосом, отрешенным, что ли. — Сейчас ты выбираешь, куда идти: на свет или в темноте остаться. А тьма хитрая, обещает сразу с три короба и дает много и вкусно. И кажется, что вот оно, счастье.

Она поставила свечу на место, подошла ближе, взяла меня за руки. Её ладони, тёплые и чуть шершавые, бережно сжали мои. Я слушала ее и одновременно думала над главным вопросом: что делать с новыми знаниями? Говорить ли папе? Как это воспримет Марина? Что они замышляют против отца? Как предупредить Эда на «Курске»?

Вон их сколько, вопросов-то!

И еще куча менее главных, но важных…

— А потом, когда ты ей поверишь и впустишь в душу, она все отнимет и заберет даже то, чего не давала, — продолжала бабушка, ее голос успокаивал и будто бы вгонял в транс. — Вытянет из тебя все, выхолостит и выбросит, а потом подняться будет очень сложно.

В такие моменты на ум всегда приходило странное и невпопад. Сейчас подумалось об офисном работника корпорации, и за мысли стало стыдно.

— Когда-то я тоже стояла перед выбором и выбрала свет, — поделилась бабушка. — Но он не обещает золотых гор и не дает всех благ сразу. Ты же видишь, как я живу? Мама твоя брезгует к дому подходить, но я не в обиде, это ее право. Свет сам и есть богатство, он — маяк, любовь и надежда. Но его так мало осталось…

Она снова повернулась к иконам, неспешно перекрестилась и поклонилась.

— Учись его чувствовать. Вот здесь. — Она приложила ладонь к моему сердцу. — Он сам все расскажет, подсветит верный путь и согреет, когда замерзнешь.

Я закрыла глаза на мгновение и прислушалась к ощущениям. По всему телу разливалось приятное тепло.

— Очень постараюсь, — прошептала я, собралась задать главный вопрос, но не успела.

Бабушка улыбнулась.

— И не бойся, если сразу не получится, редко когда получается сразу. Просто всегда иди на свет, какими бы обещаниями тебя ни соблазняли. Не марай душу, ее отмыть очень сложно.

Наконец она смолкла, и я спросила:

— Бабушка, что мне делать… ну, с тем, что я узнала про отца и Марину? Марина ведь его любит, как и он ее. Ба, только ответь, мне ведь больше не у кого искать совета.

Бабушка грустно улыбнулась.

— Алена, у каждого свой путь. Ты идешь своей дорогой, и от того, куда свернешь, зависит очень многое. Я не в праве выбирать дорогу за тебя. Ты боишься ошибиться, это нормально. Но каждый раз, когда ты делаешь выбор, решение тебя формирует. Закаляет или расхолаживает. Я не имею права решать за тебя, пусть бы мне и очень хотелось разделить твою ношу.

Как же все сложно! Но я слушала, пытаясь проникнутся сказанным. Бабушка накрыла мою ладонь своей.

— От тебя очень многое теперь зависит, моя маленькая Аленушка.

Она чуть улыбнулась и продолжила, теперь уже привычным голосом:

— Мы всегда рядом, помни об этом.

Бабушка смолкла, а я поняла, что ответов не получу, мне придется искать их самой. И ведь она права — каждое решение, каждый поворот на развилке нас формирует. В прошлой жизни все решали за меня, и я так и не научилась жить. Теперь попробую сделать все правильно, как бы ни хотелось сунуть голову в песок. Осуществлю то, что всю жизнь хотела, но так и не решилась или побоялась трудностей. Например, займусь спортом. В той жизни я даже на танцы не ходила, потому что тяжело. И в тридцать семь имела тело, отягощенное кучей хронических болячек, и чувствовала себя развалиной.

Вспомнились детские мечты быть похожей на Сару Коннор. Что я сделала для этого? Ничего, только ныла и в итоге не то что удар не держала — подзатыльник отправлял меня в нокаут. Ненавижу изнурительные тренировки! А придется.

В комнату ворвался возбужденный папа с горящими глазами.

— Мама, я тут Володю встретил. Зовет на рыбалку завтра. Я съезжу на пару дней? Не обидишься?

Бабушка встала, подошла к нему и наконец обняла, потрепала по волосам, будто маленького сорванца:

— Конечно поезжай. Тебе с природой побыть надо, восстановиться, сил набраться. Да и ухи сто лет не варила. Нам с Аленой точно есть чем заняться. Только смотри, Вовка он такой. Рыбалка для него — наливай да пей. Справишься?

Папа хмыкнул:

— Ну, обижаешь. Я не по тем делам. Просто помню, какая тут рыбка! М-м-м, — с наслаждением протянул он. — Мои снасти в сарае остались?

— Все лежит на своих местах, — сказала бабушка. — Как я и обещала, твои вещи ждут тебя, как и этот дом.

— Я ничего не помню, — виновато проговорил папа.

— Ну, идем вспоминать вместе.

Бабушка направилась к двери.

— Ма, — тон отца враз изменился. — Яблоня болеет.

— Болеет, сынок. Ее нужно будет обрезать осенью. Мало что останется, но она должна отойти. Теперь — так точно выздоровеет! А ты, Аленушка, иди вздремни.

Я зашла в спаленку, легла на кровать. Подушки пахли свежестью и прохладой. Сетка слегка прогнулась под моим весом и запружинила. Вспомнилось, как мы с Мариной нашли такую ржавую сетку с дыркой, папа поставил ее на бетонные плиты, и мы прыгали на ней, как на батуте. Пускали заколку-крокодила и делали так, чтобы он мигрировал по сетке с криком «Укусит» и «Увязнет». Если попадет в дырку — хорошо, дотронется — укусил. Марина перестаралась, сама угодила в дырку и разодрала колено.

Мама была с нами, а значит, если пожалуешься, останешься дома на день-два. Потому я нашла подорожник, вытерла подолом платья и приложила к ранкам. Как это работало и работало ли? Надо будет пойти в компьютерный клуб и поискать ответ в интернете. Но ведь помогало! Ранки не воспалялись, кровь останавливалась. Волшебные свойства травы или бешеная регенерация молодого растущего организма?

Словно у детства свой свод правил, о которых знают только дети. Они тщательно спрятаны в шепоте друзей, в клятвах на мизинцах, в тайниках под корнями старой яблони. Например, нельзя проходить между двойными столбами, иначе случится что-то ужасно. Что именно, никто толком не знает, но все уверены: случится. Или если нашёл на дороге блестящую пуговицу или гладкий камешек, он теперь твой талисман. Показывать его взрослым нельзя: они посмотрят, пожмут плечами, скажут: «Да это просто мусор» — и волшебство тут же растает.

Не потому, что взрослые не интересуются своими детьми. Просто они смотрят на все через черные очки жизненного опыта, и многое уже не видится чудом, а оказывается закономерностью. Стоит им посмотреть на детскую тайну — она съёживается, как цветок под лучом палящего солнца.

У взрослых другие законы. Они должны все знать, все понимать, все разложить по полочкам. Кто что сказал, куда пошел, что собрался сделать. Мало ли, их чадо задумало какую-то шалость? Или само не сможет справится с проблемой?

Вроде как обычная забота, переживание. Но беда в том, такая «помощь» часто забирает самое ценное: веру в чудеса, способность бороться с трудностями и побеждать свой страх.

Потому дети и не рассказывают об этих правилах. Не потому, что хотят сделать назло и повредничать, а для того, чтоб уберечь свое право быть ребенком. Падать и набивать шишки, верить в Деда Мороза и в то, что вместо пола — лава.

И самое лучшее, что может сделать взрослый — отойти в сторону и смотреть, как ребенок учится жить. Обнять и прошептать на ушко: «Я — рядом. Если будет страшно, зови».

И тогда детские правила не завянут под пристальным взглядом, а расцветут и окрепнут, как корни дерева, которыми оно держит землю, хоть их никто не видит.

Меня уже почти сморило, как вдруг вспомнились слова цыганки про бабушкин альбом, где сокрыта какая-то тайна. Надо обязательно посмотреть, ведь я помню, где он лежит.